Покаяние. Роман преимущественно в письмах (21+)

Покаяние. Фрагмент 1

Полная Луна в полной ночной тишине совершала свой обычный путь по безоблачному звездному небу. Хорошо смазанные льняным маслицем петли массивной дубовой двери не издали ни единого звука.

 Столь же неслышно на пороге возникла темная человеческая фигура.

Луна на мгновение осветила лицо человека, вошедшего в маленькую келью с каменными стенами и низким сводчатым потолком, скорее напоминавшую могильный склеп, чем нечто предназначенное для пока ещё живущих, а сам вошедший с равным успехом мог быть принят посторонним наблюдателем как за существо пока ещё живое, так и за уже завершившее свой жизненный путь, но по каким-то причинам задержавшееся на этом свете перед путешествием в мир иной.

Несомненно было одно – ночной пришелец далеко не молод. Об этом говорили белые как снег волосы и глубокие избороздившие лицо складки, хотя некоторые из них скорее походили не на морщины, а на старые зарубцевавшиеся шрамы.

Несмотря на почтенный возраст, двигался он также неслышно, как и Луна по ясному звездному небу, но в отличие от ночного светила, движения его были стремительны и проворны, как у летучей мыши.

Единственной мебелью в помещении была широкая деревянная скамья. Опустившись перед ней на колени, полуночник разложил принесенную с собой бумагу и поставил чернильницу. Потом зажег свечу. Потом задумчиво помусолил кончик гусиного пера перед тем, как опустить его в чернильницу.

Из-под пера потекли на бумагу строки, более ровные и разборчивые, чем можно было ожидать от выводившей их старческой корявой руки.

«Матушка наша Благодетельница! Будучи отпущен Вашим Благоверным супругом на покаяние в наш монастырь под присмотр нашего отца-Настоятеля, чтоб ему…»

Тут перо ненадолго замерло над бумагой и снова опустилось на неё.

«…дал Бог долгих лет жизни и здоровия за его усердие и труды по обращению на путь истинный наших заблудших душ, а я со своей стороны делаю всё от меня зависящее, дабы труды отца-Настоятеля не пропадали даром.

В то же время, выполняя Ваше высокое повеление, продолжаю описывать мою недостойную жизнь и мерзостные мои поступки, и грехи, к коим Вы изволили проявить Своё снисхождение и обратить на них Свои внимание и любопытство.

Продолжаю это описание с того самого места, на котором в прошлый раз кончил».

Задумавшись на некоторое время, пишущий тщательно вымарал слово «кончил» и заменил его словом «завершил». Далее, всё более увлекаясь творческим характером своей работы, он уже не вносил в неё никаких исправлений.

«Итак. После пяти часов погони стало ясно: наш старенький барк не сможет уйти от королевского фрегата. Расстояние между нами таяло как песок в наших корабельных часах.

Тогда капитан омерзительно выругался и приказал готовиться к бою.

Выполняя приказ, мы все разделись догола, чтобы легче двигаться и меньше потеть, а возле каждого орудия поставили ведро рома, потому что в нашем соглашении, заменяющем нам корабельный устав, первым пунктом было записано: «Каждый волен пить ром сколько хочет и когда хочет».

 Кому-то всё это может показаться странным, но таковы нравы тех, кто, выходя в море, вверяют свои грешные души не Создателю, а его непримиримому врагу.

После этого мы спустили большую часть парусов, оставив лишь кливера, грот-марсель, один из верхних крюйселей и контр-бизань. Мы рассудили так: пусть судно сохранит манёвренность, а быстрый ход нам уже ни к чему.

На фрегате рассудили иначе.

Не убрав ни единого паруса, он пронёсся мимо на приличной дистанции, дав пару залпов левым бортом из своих дальнобойных пушек. Потом фрегат развернулся, поймал ветер и повторил манёвр, обстреляв нас уже правым бортом. Потом он стал проделывать это снова и снова.

На наше несчастье командир фрегата оказался не только бывалым моряком, но и разумным человеком, что сочетается далеко не всегда. Он всё делал правильно. Зачем лишний риск и потери, если можно поиграть с нами как кошка с мышкой, а заодно и потренировать экипаж.

Конечно, мы на огонь отвечали огнем, но наши карронады не могли на такой дистанции причинить фрегату серьезный вред, в то время как его дальнобойные двадцатичетырёхфунтовки постепенно превращали наш «Блэк Спирити» в кучу плавучего мусора.

Моё орудие стояло как раз между шканцами и шкафутом, напротив грот-мачты. Заряжающим у меня был Биг Сэм (так звали мы его в глаза, а за глаза – Биг Стинк). Этот двуногий бегемот, толстый, как беременная корова, и выше меня на голову мог жонглировать тяжеленными ядрами как циркач, но пукал при этом так громко, что мог заглушить и звук орудийного выстрела, если бы эти два события совпали по времени.

Мы с ним не успели пальнуть и десяток раз, как ядро с фрегата разнесло фальшборт буквально рядом с нами. При этом оторвало здоровенный кусок планширя. Своим остро зазубренным краем он вошёл в брюхо Сэма совсем как тесак мясника в свиную тушу. Мне даже почему-то вспомнились окорока, которые когда-то моя матушка особым образом запекала в печи, обмазав их ржаным тестом.

Сэм грохнулся на палубу, едва не проломив её своим могучим задом. Некоторое время он дрыгал ногами, потом пукнул в последний раз и затих.

Испустив таким образом дух, Сэм отправился прямиком в преисподнюю. Но, думается мне, даже её хозяину малоприятной показалась встреча с таким редкостным ублюдком.

Я остался у орудия один, но огорчало меня не это.

Падая, Сэм опрокинул наше ведро, и мне пришлось спускаться в трюм, наполнять его снова.

Обратно на палубу я поднимался медленно и осторожно. Ведро налито по самый край, а корпус корабля сотрясали новые попадания.

Выбравшись из люка, я поневоле остановился: рядом с моим орудием торчала странная фигура – молодой, высокий и очень стройный парень, голый по пояс, но в чистых белых штанах. Он спокойно стоял, скрестив на груди руки, и смотрел куда-то в морскую даль, не обращая внимания ни на летевшие с фрегата ядра, ни на суету вокруг.

Сказать по правде, в тот момент, как ни старался, но я не мог припомнить точно, когда и как мы выловили из воды эту жертву кораблекрушения. После чего, по законам джентльменов удачи, парню предстояло выбирать одно из двух: или подобно всем нам подписывать контракт о продаже души и вливаться в нашу богопротивную команду, или быть проданным в рабство где-нибудь на Сент-Гренадинах. Но с принятием решения пришлось повременить. Поначалу парень выглядел весьма скверно, но и когда пошёл на поправку, вёл себя как-то странно. Он ни с кем не разговаривал и совершенно не пил ром. Ну, что же, решили мы, не он первый, не он последний кто повреждается в уме, побывав на волосок от смерти.

Короче говоря, парню требовался хороший доктор.

Вообще-то на кораблях джентльменов удачи редко можно встретить судового врача. Но на нашем, как ни странно, был.

Опять же, о нём я бы вряд ли смог припомнить точно, откуда у нас на борту взялся этот, как тогда мне казалось противный старикашка, похожий на крупную макаку и весь синий от рома, как спелый баклажан. Он мог ловко бинтовать раны и не однажды спасал наши поганые жизни. Но во всем остальном толку от него было как от старой дырявой клизмы, и все тропические болезни нам приходилось лечить всё тем же ромом.

Поэтому спасенного нами бедолагу мы решили на всякий случай поселить вместе с доктором. Мы рассудили так: если вдруг парень окажется буйным, пусть первым прикончит доктора, а не кого-то из нас.

Но последствия этого решения оказались совсем не такими, каких мы ожидали. Парень вёл себя на удивление тихо, а вот доктор почему-то перестал пить ром.

Теперь этот, как мне казалось тогда, чокнутый парень зачем-то стоял рядом с моим орудием, будто просто вышел подышать свежим морским воздухом!

Хотя я уже давно стал законченным негодяем и отпетым подлецом, но когда-то в детстве получил неплохое воспитание. Пороли меня раз в неделю по субботам, не пропуская ни одной. Ну, а когда случался конкретный повод, то и в другие дни тоже.

Поэтому, подойдя к парню и отхлебнув из ведра сам, я со всей возможной вежливостью предложил ему сделать тоже самое.

Сначала он будто не заметил моего присутствия. Потом медленно повернул голову, набрал полный рот слюны и харкнул мне прямо в ром. Потом из кармана штанов достал чистый носовой платок и аккуратно промокнул губы.

Я его сразу зауважал. Только истинный джентльмен не забудет воспользоваться носовым платком даже в самой скверной ситуации.

Дела наши между тем шли из рук вон плохо. Мы уже потеряли почти треть команды убитыми, ранеными и упившимися. Кто-то из наших то ли с отчаяния, а может быть спьяну предложил пойти на абордаж, пока у нас ещё было кому драться в рукопашную.

Но капитан внимательно посмотрел в подзорную трубу, омерзительно выругался и крикнул нам: «На фрегате полно красных мундиров королевской морской пехоты!»

После этого все разговоры о рукопашной стихли сами собой. Куда уж нашей шакальей стае драться с этими свирепыми британскими львами!

На фрегате будто подслушали наш разговор. Он сам ринулся на нас в атаку.

Избегая подставляться под прицельный бортовой залп, фрегат стремительно сближался с нами встречным курсом.

Возмездие казалось неизбежным, но в эту минуту случилось такое, во что и верилось-то с трудом.

Внезапно и очень резко переменился ветер и столь же резко фрегат сбавил ход. Если до того он шёл под бакштагом, то теперь ему приходилось двигаться под бейдевиндом или даже крутым бейдевиндом. У нас соответственно появился фордевинд.

Не зря всё-таки мы перед боем спускали паруса. Теперь они остались почти не поврежденными. Поднять бы их все разом, да рвануть с места в карьер, как резвая кавалерийская лошадка, пока паруса фрегата полощутся на ветру на не обрасоленных реях! Тогда бы его командиру пришлось бы начинать всё заново, потратив на необходимые манёвры некоторое время, а до наступления темноты оставалось его не так уж много.

Думается мне – это враг рода людского посылал таким образом помощь своим верным союзникам.

Наш капитан тоже сообразил это и уже хотел отдать соответствующий приказ, а для начала принялся выкрикивать свои обычные ругательства, без которых вообще разговаривать не умел.

Но и Создатель не дремал! Стоило капитану произнести одно особо неприличное слово, как кусок расщепленного ядром гафеля опустился ему прямо на лысину.

Будь у нас на борту офицеры, кто-нибудь мог бы взять командование на себя, пока капитан ползает по палубе, держась рукой за пробитую башку. Но на кораблях джентльменов удачи офицеров не бывает. Мы все равны между собой, потому что мы все равны перед тем, кто по дешёвке скупил наши гнилые души.

После я узнал: такое равенство называется мудреным словом «демократия». Вообще-то у нас были квартирмейстер и боцман, являвшиеся одновременно помощниками капитана. Но квартирмейстера размазало ядром по палубе, пока я спускался в трюм, а боцман выпил слишком много рома и мало интересовался происходящими событиями.

Короче говоря, момент мы упустили. Фрегат надвигался как небесная кара. Я уже мог различить на его палубе весёлые румяные лица молодых матросов и солдат.

Всё, что оставалось – припасть напоследок к своему ведру. Сделал я это очень вовремя. С фрегата стали палить из ружей, отгоняя от пушек тех, кто всё ещё хотел сопротивляться.

Прижавшись задом к остаткам разбитого фальшборта, я изо всех сил тянул в себя жгучий напиток. И мне вдруг вспомнилась моя родная деревенька и наша речка, и как приятно обжигала тело её студеная вода, когда в жаркий летний день бросаешься в её прозрачные струи. Ещё приятнее было подсматривать за голыми купающимися девками, за что пороли меня особенно тщательно.

Воспоминания мои оказались прерваны на самом интересном месте. Фрегат настиг-таки нас.

Поскольку любое судно под бейдевиндом плохо слушается руля, удар при столкновении корпусов судов получился очень сильным. Я сумел не опрокинуть ведро, но сам откатился от него на несколько шагов.

Тут вдруг раздался ужасный треск и что-то большое и белое упало на меня сверху. Я удивился – неужели так выглядит смерть? И стало досадно: неужели я, не получив ни единой царапины, подыхаю просто от страха?

Мне тут же стала понятна моя ошибка. Это упала наша грот-мачта. Возможно, её еще в начале боя повредило то самое ядро, которое прикончило Сэма, и теперь мачта не выдержала толчка. Меня же всего лишь на всего накрыло грот-марселем. Поскольку по палубе были разбросаны пустые бочки, бухты канатов и всякий хлам, который тоже накрыло парусом, я очутился как бы внутри низенького шалашика. Но не один. Рядом со мной лежал тот самый парень. Ему повезло меньше. Какие-то снасти опутали его тело, а поскольку мачта медленно сползала за борт, они впивались в него всё сильнее, грозя разрезать на части. Парень не издавал ни единого стона, только тихонько скрипел зубами от боли.

Как я уже рассказывал, мы все перед боем разделись догола, но пояса с оружием снимать, разумеется, не стали. За моим торчал кривой турецкий ятаган, который я прихватил ещё когда убегал из турецкого плена.

Откуда только взялась прыть? Выхватив ятаган, я в несколько движений освободил несчастного от веревочных пут. Парень перестал скрипеть зубами, вздохнул с облегчением и посмотрел мне прямо в глаза. Этот его взгляд показался мне удивительно знакомым. Неужели мы с ним где-то встречались раньше?

Но в этот момент моё внимание отвлекли другие события. Поскольку накрывшая нас парусина была во многих местах пробита пулями и картечью, я мог спокойно наблюдать всё, что происходило на нашей палубе, сам оставаясь никем не замеченным.

Происходящие события были воистину любопытны. Абордажная команда, высадившись с фрегата, быстро и сноровисто наводила на нашей палубе свои порядки. Командовал ею щеголеватый красавец кэптэн-уорен, сам не принимавший участия в схватке, но в этом и не было нужды.

Ражие молодцы в форме королевской морской пехоты пристреливали и кололи штыками всех, кто попадался им под горячую руку, сами при этом, не неся никаких потерь.

Некоторые из наших, как раз те, кто любили покуражиться над беззащитными людьми, пытались вымолить себе пощаду. Они ползали на коленях и обещали исправиться. Таких сразу же вздёргивали на реях, отчего вскоре две наши уцелевшие мачты стали похожи на рождественские ёлки с развешанными на них игрушками. Не хватало только зажжённых свечей.

А к фок-мачте привязали нашего боцмана. Но не потому, что он спьяну уже не мог стоять на ногах, а совсем по другой причине.

Старый сержант с очень пышными усами решил показать своим молодым подчиненным некоторые особо мудрёные приёмы штыкового боя.

 Молодежь училась очень старательно и, надо признать, что все они были способными учениками. Овладевая навыками боя, они втыкали в боцмана штыки на пол-дюйма, не больше, потом поили боцмана ромом. Потом снова упражнялись.

Мне показалось, что и боцману это тоже нравилось: он что-то тупо мычал и даже пытался улыбаться.

Но продолжалось это не очень долго. Сержант захотел показать молодежи как правильно действовать прикладом, если вдруг сломается штык.

Забавно было наблюдать, как на палубу посыпались сначала гнилые зубы боцмана, а потом его столь же гнилые мозги.

Вслед за этим событием произошли события ещё более интересные.

Командующий десантом кэптэн- уорен стоял как раз рядом с тем местом, где прятался я. Мне даже был слышен исходивший от него запах хорошего одеколона, а сапоги его сверкали на солнце так, что слепили глаза.

К кэптэн-уорену приволокли нашего капитана и небрежно бросили к его ногам. Наш капитан, даже не пытаясь приподняться, медленно пополз по палубе.

Сначала мне показалось, что он струсил и тоже хочет вымолить себе пощаду, рассказав о спрятанных им кое-каких кладах. Не тут-то было! Он подполз к моему ведру, опустил в него голову и принялся хлебать ром с таким удовольствием, что я поневоле почувствовал лёгкую зависть.

Кэптэн- уорен некоторое время с любопытством наблюдал эту сцену, потом поднял руку в очень чистой белой лайковой перчатке и щелкнул пальцами. Стоявший рядом солдат тут же подал ему своё ружьё. Остро наточенный штык опустился к заднице капитана и нанёс несколько уколов справа и слева.

Но капитан никак не отозвался на эти оказанные ему знаки внимания. Тогда кончик штыка остановился посередине и, блеснув на солнце в последний раз, пошёл на погружение.

Но капитан ещё глубже опустил голову в ведро и стал лакать чаще.

Тогда кэптэн-уорен нажал курок. Поскольку штык вошёл по самое дуло, выстрел прозвучал не очень громко. Капитан дёрнулся, опрокинул ведро и распластался на палубе в луже рома, крови и собственного дерьма.

Я поневоле почувствовал досаду: сколько рома пролилось сегодня без всякой пользы!

В этот самый момент послышались громкие крики: «Манки! Манки!»

Я не сразу понял о чём идет речь, но обратил внимание на то, что взгляды всех устремлены куда-то вверх.

Найдя в парусине подходящую дырочку, я тоже посмотрел вверх. Сначала мне показалось, будто и в самом деле на клотике нашего фока сидит крупная обезьяна. Присмотревшись внимательно, я понял свою ошибку. Это наш доктор каким-то непонятным образом забрался туда, куда и обезьяне попасть не так-то просто.

Некоторые солдаты подняли ружья и стали целиться в доктора. Но это зрелище так смешило их, что никто не мог произвести точный выстрел.

Кэптэн- уорен снова поднял руку и щелкнул пальцами. Смех и стрельба стихли.

Как мне показалось, он приказал снять доктора живым и невредимым. Позже я убедился в правильности своего предположения, но в тот момент мне была более интересна своя собственная судьба.

 Пример капитана, принявшего смерть, достойную старого джентльмена удачи, навёл меня на некоторые размышления. Сейчас абордажная команда должна будет провести тщательный обыск захваченного судна, а на борту у нас за многие годы скопились горы и всякого ценного добра, и всякого старого ненужного хлама, поэтому обыск затянется надолго. Значит, если я сумею пробраться в трюм, где стоят бочонки с ромом, у меня, в отличие от капитана, окажется достаточно времени, чтобы привести себя в такое состояние, когда мне не страшны будут все полки королевской морской пехоты вместе взятые.

Рядом со мной на палубе зияла приличных размеров дыра, пробитая пушечным ядром. Собираясь нырнуть в неё, я совсем забыл, что нахожусь в своём убежище не один. Спасённый мной парень сам напомнил мне об этом, положив зачем-то руку на моё плечо.

Досадуя на неожиданную помеху, я хотел освободиться от захвата, но пальцы парня вцепились в меня как кузнечные клещи, а его тихий голос прозвучал как гром среди ясного неба: «Ты чьих будешь?»

На этом месте ночной писатель прервал своё занятие и на глазах его блеснули слёзы умиления. Посидев некоторое время неподвижно, он снова обратился к письму.

«Как Вы уже догадались, Матушка Благодетельница, то был никто иной, как Ваш законный благоверный супруг. Вот где и как привёл Бог встретиться двум русским людям!

Потрясенный случившимся, я плохо запомнил последующие события. Поэтому расскажу только самое главное.

Словно пелена спала с моих глаз. Терзаемый стыдом и раскаянием я собирался броситься в ноги Их Сиятельству с подобающими случаю словами «Ваш я, батюшка, Ваш!», тем самым преждевременно выдав наше присутствие. Но Их Сиятельство очень вовремя двинули мне кулаком в ухо.

Вы, Матушка Благодетельница, при Вашей образованности наверняка знаете: тот, кому внезапно перебили барабанную перепонку, не сможет сразу после этого издавать громкие звуки.

Потом мы спустились в трюм. Ноги мои как-то сами собой понесли меня к рому, но Их Сиятельство, слегка отпинав меня своими ногами, направили туда, где свалена была в кучу самая разная одежда. Попутно Их Сиятельство спросили меня, не знаю ли я способа снять с верхушки мачты угнездившегося там Карла Модестовича?

Признаюсь честно: эта новость поразила меня ещё больше, чем встреча с Их Сиятельством.

Карл Модестович? Каким попутным ветром занесло нашего управляющего в эти далеко не благодатные края?

Я тут же ответил Их Сиятельству, что нет ничего проще, если только Карл Модестович не окажется и сейчас таким же чудаком и упрямцем, каким я знавал его в прошлой жизни».

Ночной писатель снова прервал своё повествование. Его чуткий слух уловил пение ночного петуха. После непродолжительных раздумий, он торопливо дописал последние строки.

«Матушка наша Благодетельница! На этом месте вынужден прерваться, потому что высший долг повелевает мне смиренно преклонить колени в ночной молитве. Таково непременное условие моего покаяния, которое наложил на меня наш отец-Настоятель.

Напоследок позволю себе обратиться к Вашей милости с одной нижайшей просьбой. Ни за что бы не позволил себе беспокоить лично Вас по столь ничтожному поводу, но Ваш драгоценный супруг, к которому я бы мог обратиться, опять отправился в дальнюю поездку по важным государственным делам. А моё-то дельце, в сущности, простое.

Помещая меня на покаяние в наш монастырь для избавления от пагубного пристрастия к горячительным напиткам и ради замоления прочих моих грехов, Их Сиятельство совершенно справедливо заметили: легче свинью приучить к чистоплотности, чем меня к трезвости. Поэтому Их Сиятельство не требовали от меня немедленного и полного исправления, но повелели раз в определённое время запирать меня на ночь в монастырском винном погребе, предоставив полную свободу действий. Ежели поутру я сумею без посторонней помощи выбраться оттуда наружу, значит, я действительно начал раскаиваться, встал на путь исправления и созрел для того, чтобы применять ко мне обычные методы воспитания типа порки на конюшне. Хотя, как Вы знаете, у нашего Карла Модестовича на этот счет есть своё особое мнение: пороть такого паразита как я – только зря кнут об меня поганить.

Матушка Благодетельница! Не далее, как вчера меня подвергли очередному испытанию, и поутру я вполне самостоятельно поднялся по весьма крутым ступеням довольно узенькой лестницы. Мне оставалось только миновать дверь. Но я совсем забыл об очень высоком пороге и совершенно случайно зацепился за него ногой.

Поскольку упал я уже по другую сторону двери, то, как мне кажется, есть все основания считать, что это испытание я успешно выдержал. К сожалению, отец-Настоятель придерживается по этому поводу другого мнения.

Не могли бы Вы, Матушка Благодетельница, вмешаться и разрешить этот наш спор?

На этом заканчиваю и спешу преклонить колени в смиренной молитве. Ваш верный…»

Далее он написал те слова, которыми всегда следует заканчивать послание от верного раба великодушной госпоже. Потом быстро собрал письменные принадлежности и задул свечу.

Потом неслышной тенью выскользнул из темноты кельи в темноту монастырского двора. Бодрой рысцой пересёк двор и остановился у стены монастырской трапезной, где буйно разрослись кусты душистой сирени.

Нырнув в кусты, он действительно опустился на колени и принялся голыми руками рыть влажную податливую землю.

Во время своего прошлого ночного бдения в расположенном под трапезной винном погребе, в одном из его углов за самыми большими бочками ему удалось расшатать несколько камней в стене погреба. Теперь главное – угадать направление!

Понимая, что в таком деле было бы опрометчиво просить помощи у Бога, он рыл землю, полагаясь только на собственное чутьё. Рыл, рыл, рыл…, пока не очень задумываясь о возможных   последствиях своего дерзкого предприятия.

Покаяние. Фрагмент 2

Легкие облака плыли по ночному небу. Они почти не скрывали свет звезд, весело перемигивающихся в вышине.

На краю обширного скошенного луга стоял просторный навес. Под ним прямо на земле на охапках душистого свежего сена спали люди. Бодрствовал только ночной писатель. Он сидел за врытым в землю тут же под навесом столом и сочинял очередное послание, но на сей раз другому адресату.

«Здрав будь, милый внучек! Вновь обращается к тебе твой дедушка с приветом!  Сейчас я нахожусь не в монастыре, а в местах, хотя и не столь от него отдаленных, но называемых дальними покосами, Работать здесь доверяют не каждому, а только особо отличившимся. Так что, милый внучек, у тебя есть ещё один повод гордиться своим дедушкой. Это письмо, как и все прочие, я передам с Филькой Рваным. Он такая же сволочь, как и я, поэтому – человек надежный, на него можно положиться. Тем не менее, не рискну писать большое письмо и рассказывать сразу о многом. Потому что дело наше тонкое и требует осмотрительности.

Милый внучек! Меня очень радует твое не по годам раннее развитие. Я тоже в твоем возрасте был не в меру развитым мальчиком, но, признаться честно, в том смысле, что больше интересовался дворовыми девками, а ты задаешь вполне разумные вопросы о географии и истории той страны, где я так весело покувыркался. К сожалению, не могу утолить твою любознательность в полной мере, особенно по части географии. Если показать мне карту той страны и даже ткнуть меня в неё носом, много пользы от этого не будет. Но ты, внучек, не подумай, что твой дедушка разбирается только в тех картах, с помощью которых гадают, показывают фокусы и проигрывают последние штаны. Если возникнет такая надобность, я разберусь и в географических картах, но в том то и дело, что такой надобности не было. Я и без всяких карт пройду, где надо и где не надо. А названия разных мест той развеселой страны, какие я слышал от её обитателей, страшно запутаны по причинам от меня не зависящим, и которые я тебе как могу – объясню.

Жители этой страны в большинстве своем потомки испанцев когда-то приплывших сюда из-за океана. Люди они простые и привержены старым обычаям. Поэтому всё вокруг называют на старый испанский манер, мало заботясь о том, что пишут на картах ученые мужи. Особо большая путаница происходит с названием островов. Если на острове есть высокие горы, его называют «Гаити», что значит «Возвышенный». Если остров круглый и плоский, его называют «Тартуга», что означает «Черепаха». А если на острове растут особо густые леса, его называют «Мадера», что значит «Лесистый». При этом мало заботятся о том, что одно и тоже название могут получить несколько островов сразу, а один и тот же может зваться по-разному, кому как нравится и кому как вздумается. Тоже и на суше. Если где-то находят много золота, то называют это место «Коста-Рика», что означает «Богатый Берег». А в память о родине предков многие места называю «Эспаньола», что значит «Малая Испания». 

Но вместе с испанцами сюда понаехало немало народу из других стран. Европейцы – люди культурные и всегда готовы продать свою шпагу тому, кто больше платит. А поскольку испанскому королю было чем платить, люди самого разного роду-племени поступали к нему на службу и отправлялись за океан, намереваясь разбогатеть, не проливая много пота, а получив за верную службу земельные наделы и права добывать золото из местных недр.

 Путаница названий стала ещё больше, потому что к испанским названиям прибавились другие. Прибрежную равнину этой страны, которая весьма плодородна, иногда называют «Терра ду Лабрадор», что значит «Земля пахаря». А иногда называют «Терра Верди», что значит «Зеленая страна». А поскольку здесь часты наводнения, затопляемые места называют «Венесуэлла», что значит «Маленькая Венеция». Кроме того, здесь сохранились и некоторые индейские названия. Между прочим, самый большой остров в здешних морях, который когда-то испанцы назвали «остров Хуана» в честь сына и наследника того короля, который разрешил им совершить самое первое плавание, теперь чаще всего называют на индейский манер – Куба. Вот потому-то, милый внучек, дедушке трудно вести речь о правильной географии, а не оттого, что голова у дедушки плохо соображает после того, как в детстве дедушка рухнул с дуба, пытаясь забраться на самую макушку. 

Теперь осталось сказать только одно: название всей страны, которое я чаще всего слышал от местных обывателей, звучит так – Аллалалия. Что оно означает – не знаю, но ты, внучек, изучая разные науки, со временем поймешь его смысл.

Что до истории Аллалалии, то разобраться в ней тоже не просто. Хотя первыми наведались сюда испанцы, но по прошествии времени на эту страну положили глаз английский и французский короли. Разумеется, не обошлось без доброй потасовки, которая продолжается и по сей день, то затихая, то вспыхивая с новой силой.

Англичане захватили лакомый кусочек земли на западе Аллалалии, где находятся самые богатые золотые прииски. А французы обосновались на острове, называемом Тартуга. Хотя французы захватили совсем маленький островок, но они, как народ культурный и разумный, сумели извлечь из этого немалую пользу. Как только начиналась очередная потасовка между англичанами и испанцами, они помогали то тем, то другим. Делалось это, разумеется, не бескорыстно. Таким образом, они не позволяли ни тем, ни другим одержать решительную победу. А поскольку цену за свои услуги назначали сами, то золото Аллалалии текло широким потоком во французскую казну. И, даже может быть, более широким, чем в английскую или испанскую.

Поскольку испанцы теперь не единственные хозяева этой страны, то каждый пишет местную историю по-своему, ругая других и нахваливая себя. Поэтому, милый внучек, расскажу тебе историю так, как кумекаю сам.

Местные индейцы, которых иногда называют арауканами, до встречи с белыми людьми жили здесь в свое удовольствие. Прибрежная равнина, как я уже сказал, очень плодородна. В реках и ручьях полно рыбы, а в лесах всякой живности. Две большие реки по бокам равнины и горы позади неё способствовали хорошим отношениям с соседними племенами, потому что затрудняли взаимные внезапные визиты военных отрядов, но не взаимовыгодную торговлю. Короче говоря, индейцы не привыкли напрягаться. Это их и сгубило. Когда к берегам Аллалалии приплыли первые суда, индейцы вместо того, чтобы, выбрав удобный момент, перерезать незваных гостей и завладеть их имуществом, стали оказывать пришельцам всяческие почести.

Как мне рассказывали бывалые люди, по индейским поверьям когда-то к ним из-за океана приплыли боги и научили многим полезным вещам. Потом боги уплыли, пообещав когда-нибудь вернуться. Пребывая в своих языческих заблуждениях, индейцы никак не могли взять в толк, что на сей раз перед ними вовсе не боги, а научить они могут разве что неумеренному потреблению огненной воды.

Далее начались странные вещи. Язычники-индейцы встретили пришельцев вполне по-христиански, а вот христиане повели себя хуже язычников. Когда стало ясно, что незваные гости кроме золотого песка, которого полно в местных ручьях и речках, ещё очень охочи и до местных девок, которые весьма симпатичны, индейцы стерпели это. Когда их стали обращать в рабство и заставлять добывать золото, они стерпели и это. Но если хорошо постараться, то всякому терпению может прийти конец.

Дело в том, что вместе с воинами прибыли из-за океана священники, которые принялись обращать индейцев в христианство. Поначалу считалось, что понятия о религии у них очень просты. Но вскоре попы пронюхали о том, что где-то в джунглях есть языческие храмы, в которых полно золота, от мелких побрякушек до огромных золотых сосудов. Добрые христиане, ревностные борцы с язычеством, решили наложить на это золото свои добродетельные лапы. Вот тут-то терпение индейцев лопнуло и дело дошло до взаимной резни, в которой европейцы преуспели больше, потому что были   лучше вооружены.

Уцелевшие от пуль и пушечных ядер индейцы решили уйти с равнины в горы, забрав с собой всё золото, которое могли унести. Христиане, заботясь о спасении индейских душ, готовы были истребить их всех, но не допустить этого.

 Казалось, сделать это не так уж сложно. К тому времени в страну завезли достаточно лошадей и создали вполне приличную конницу, которую и пустили в погоню. Но индейцы оказались не такими дурнями, какими выглядели поначалу.

Обложенные со всех сторон врагами, они разделились на два отряда. Один продолжил пробиваться в горы, другой повернул назад к морю, что было полной неожиданностью для преследователей.

Как водится в таких случаях, те погнались за двумя зайцами сразу и, разумеется, не поймали ни одного. Тот отряд, который пробился к морю, унося половину золота, переправился на один из островов, который зовется Мадера. Леса на острове такие пышные, каких не встретишь в других местах. Где-то в тех дебрях индейцы запрятали свои сокровища.

Что было дальше? Об этом болтают разное. Одни говорят, что индейцы решили лишить себя жизни и после смерти превратиться в духов, стерегущих своё золото. Другие говорят, что, наложив на закопанный клад страшные заклятия, индейцы благополучно уплыли куда-то в другие земли, подальше от докучливых соседей. Доподлинно известно только одно. Те, кто рискнули искать этот клад, ищут его до сих пор. Назад никто не вернулся.

Другие индейцы пробились в горы и проживают там до сих пор. Европейцы, уже считавшие их своими законными холопами, сунулись было следом за беглецами, но очень быстро убедились, как мало толку от кавалерии и артиллерии в узких горных проходах. Зато индейцы забавлялись от души, спуская с отвесных склонов каменные лавины, которые губили противника целыми отрядами вместе с лошадьми и пушками.

После того, как европейцы лишились работников, перед ними открывалось два пути: или самим браться за лопаты, или искать новых холопов. Второй путь показался более привлекательным. В срочном порядке из-за океана привезли темнокожих невольников.

Поначалу всё шло хорошо. Оторванные от родных корней и утратившие родную почву под ногами, африканцы казались более покорными, чем индейцы. Но когда пообвыкли на новом месте, повели себя иначе. Пришлось строить для них каменные бараки с решетками на окнах. А, заперев на ночь двери бараков снаружи, европейцы столь же тщательно запирали двери собственных домов изнутри, на всякий случай. Но не буду отвлекаться от главного.

Как я уже писал тебе, милый внучек, давно у меня шевелится мыслишка: неплохо было бы нам с тобой совершить путешествие в Аллалалию и разжиться золотишком, но при этом соблюсти надо всю возможную осторожность. И вовсе не потому, что дедушка твой боится индейских проклятий или боится нарушить заповедь «не укради!». Хотя, признаться честно, немножечко побаиваюсь. Но не настолько, чтобы оставить заботами любимого внучека. Мы же не будем брать много, возьмем как раз столько, чтобы тебе хватило на образование и приличную жизнь. А сейчас я расскажу кое-что ещё из истории.

Поначалу местные обыватели разбогатели на дармовом золоте так, что сами боялись верить в свою удачу. Как оказалось, в этом они были совершенно правы, потому что шальное счастье – самая скользкая вещь на свете. Поскольку местные обыватели ничем, кроме золотодобычи не занимались, те, кто привозил им всё необходимое из-за океана, решили не быть дурнями и стали ломить такие цены, что у местных рябило в глазах и перехватывало дыхание.

Прошло совсем немного времени, и обыватели с большим удивлением убедились, что их денежки перекочевали в чужие карманы, а сами они сели в лужу, из которой незнамо как выбираться. Ну что же, если хлебушек трудно купить, то остается два пути: или вырастить его самому, или отобрать у ближнего.

Второй путь показался более привлекательным, и некоторое время в Аллалалии шла такая кутерьма, о которой сейчас вспоминать не любят. Но те, кто были поумней, в конце концов сообразили, что разбой на большой дороге не самое подходящее занятие для желающих жить долго. Потому, что как говорил один восточный мудрец по имени Омар Хайям, о котором мне рассказывал один мой знакомец, которого тоже звали Омар: «Тот, кто свирепствовать привык, на более свирепого нарвется». Поэтому те, кто были поумней, порешили заняться мирным трудом. Но с тех пор в земле Аллалалии лежат закопанные разбойничьи клады, которыми их владельцы не успели воспользоваться, погибнув, кто в стычках, кто от рук своих же подельников, недовольных дележом добычи, а кто на виселице или на плахе в руках опытных палачей. Не поискать ли нам эти клады, а индейское золото оставить на крайний случай?

Но, пожалуй, прервусь на этом. Мне предстоят кое-какие хлопоты, чтобы поутру, здесь на дальних покосах братия наша могла бодро и весело приступить к исполнению своих богоугодных обязанностей».

Завершив письмо приветами и пожеланиями всего наилучшего, ночной писатель убрал писчие принадлежности и вышел на скошенный луг. Пройдя шагов сто, он остановился и свистнул коротко и резко. Как из-под земли вырос перед ним резвый вороной конь с пышной гривой, с пышным хвостом и очень стройными ногами. Ухватившись за гриву, оттолкнувшись одной ногой от земли, высоко задрав другую, ночной сочинитель легко взлетел на спину коня. Конь коротко заржал, рванулся с места и пошёл крупной размашистой рысью.

Ночной путешественник скакал без седла и сбруи, как говорили в тех местах – охлюпкой. Он не понукал и не направлял коня. В этом не было нужды. Оба они – и всадник, и конь прекрасно знали дорогу.

 Путь их лежал в село в общем-то небольшое, но тем не менее по-своему весьма примечательное. Уже хотя бы потому, что являлась оно вотчиной тех, кто считали себя потомками человека, известного в нашей истории под именем Синеус. Поэтому село изначально называлось Синеусово.  Впоследствии название это для простоты переделали в Синявино. А по прошествии ещё какого-то времени вследствие какой-то ошибки это название превратилось в Синюхино.

 Но на этом превращения не завершились. Синюхино как-то само собой перешло в Сивухино, возможно, как попытка увековечить память о тех формах досуга, которым местные жители предпочитали предаваться в свободное от трудов праведных время. Но на правильных географических картах утвердилось название Синюхино.

Конь скакал легко и стремительно. Всадник слегка раскачивался в такт его движениям. Черная грива коня и седые волосы всадника вились, взрыхляемые потоком встречного воздуха. Путь предстоял легкий и близкий, и можно было не сомневаться, что поутру, занятая на дальних покосах братия, приступит к выполнению своих трудовых обязанностей настолько бодро и весело, насколько это вообще возможно.

По пути ночной гонец вспоминал и в меру своих сил анализировал ту цепочку событий, ход которых привел именно к таким, а не каким-то другим последствиям. При этом его не смущал недостаток конкретной информации, ибо, будучи человеком бывалым и наблюдательным, он в короткий срок изучил жизнь монастыря и привычки его обитателей. Поэтому достаточно точно мысленно восстановил неизвестные ему звенья. В ту самую ночь, совершая подкоп, он верно угадал направление…

А после ночи, как всегда, наступило утро. И, как всегда, рано поутру верные помощники отца-Настоятеля отец-Казначей и отец-Эконом отправились в обход вверенных их попечению владений.

Отец-казначей бдительно следил за доходами братии, а отец-Эконом ещё усерднее следил за расходами. Поэтому братия жила в стенах обители ничуть не хуже, чем караси в просторном и обильном кормом монастырском пруду. И те, и другие выглядели одинаково довольными и дородными.

По обычаю, заведенному столь давно, что причину, по которой он заведен, уже никто не помнит, обход начинался с монастырского винного погреба. Производство наливок и настоек вещь тонкая, это не карася из пруда вытащить.

Спустившись в погреб, святые отцы направились к тем бочкам, содержимое которых уже почти дозрело и дожидалось торжественного часа розлива по бутылкам. Задача отца-Казначея и отца-Эконома состояла именно в точном определении этого часа путем тщательной дегустации. И вдруг оба они остановились как вкопанные.

Из угла погреба, скрытого от взора очень большими бочками, доносились странные звуки, напоминавшие довольное похрюкивание сытой свиньи. Это ночной расхититель общественного добра мирно почивал возле вырытого им лаза. Роя его, он не ошибся направлением. Он ошибся в другом. Не следовало совершать хищения в столь крупных размерах.

Но и отец-Казначей, и отец-Эконом, пытаясь оценить ситуацию, тоже допустили ошибку. Между ними состоялся такой вот диалог, ведущийся тихим и осторожным шепотом.

• Слышишь?
• Слышу! Господи помилуй, что за наваждение бесовское?
• А в самом деле…, кто, кроме нечистого, мог проникнуть в запертый погреб, когда замок на дверях нетронутый висел?
• Похоже и правда, нечисть какая-то завелась. Старинные предания рассказывают про наши места нечто весьма нехорошее.
• Предания эти потом вспоминать будем, а сейчас надо отцу-Настоятелю донести, да побыстрей!

Встревоженный таким известием отец-Настоятель помчался в погреб со всем мыслимым проворством, какое только позволяли ему мощное телосложение и почтенный возраст. Отец-Казначей и отец-Эконом, телосложением тоже не слабые, помчались следом во весь дух, стараясь не отстать.

И вот они уже встали трое в ряд перед злосчастными бочками как три богатыря, только не конные, а пешие и вооруженные одним лишь духовным оружием.

Уверившись лично в серьезности ситуации, отец-Настоятель сотворил молитву и старательно перекрестил бочки. Но доносящееся из-за них хрюканье стало от этого ещё громче, словно нечистый решил поиздеваться над своими противниками.

Отец-Настоятель задумчиво огладил бороду и глубокомысленно изрек: «Похоже и правда, чёрт за бочками притаился. Токмо свиным рылом возможно такие звуки издавать. А уж как смердит отвратительно, ох, как смердит! Хотя на серу не похоже…»

После этого отец-Настоятель определил главную стоящую перед ними задачу: не вводить в смущение братию слухами о появлении в Святой обители нечистой силы.

А если продолжить и развить его мысль, она бы прозвучала примерно так: не дай Бог, кто из братии по простоте душевной в епархию сообщит, не миновать тогда комиссии с ревизией.

Но Бог, как известно, милостив, а в столь ранний час вероятность встретить нежелательных свидетелей происшествия невелика. Потому решено было без промедления приступить к действию, окропить погреб святой водой, для чего принесли её полную лохань.

Как ни странно, начиная сражение с нечистью во славу Божию, никто не догадался произвести разведку, заглянув за бочки. Тогда всё могло бы произойти иначе, но случилось то, что случилось.

Щедро кропить всё вокруг отец-Настоятель начал от самого входа, постепенно приближаясь к логову зверя. Когда брызги святой воды достали и туда, зверь на минуту смолк. Потом сердито засопел, и вдруг стало слышно, как он ворочается там, за бочками и вроде бы даже пытается оттуда выбраться.

«Изыде, сатана!» - судорожно прохрипел отец-Настоятель. Отец-Казначей и отец-Эконом, не надеясь на пасторское слово, движимые единым порывом, схватили лохань со святой водой и изо всех сил плеснули всё её содержимое в логово зверя.

Вода, попав точно в угол, отразилась от каменной кладки и шумным водопадом хлынула вниз.

Грозный рёв, раздавшийся в следующее мгновение, обратил христолюбивое воинство в позорное бегство. Но чьё бы мужество могло выдержать такое испытание?

Святые отцы выскочили из погреба бледные, как мел, и со стоящими дыбом волосами.

Ночной землекоп, покинувший подземелье своим путем, мокрый с головы до ног и весь измазанный глиной, столкнулся с ними нос к носу около кустов сирени, скрывавших лаз, соединяющий погреб с земной поверхностью. Под благотворным действием святой воды он почти протрезвел и даже готов был раскаяться и отдать себя на суд святых отцов. Тем более, что в такой ситуации любая попытка соврать правдоподобно не могла не вызвать подозрения.

Но Высший Судия рассудил иначе, внушив отцу-Настоятелю примерно такие мысли: «Дабы пресечь малейшую возможность введения братии во смущение, надобно избавиться от свидетеля если не на совсем, то хотя бы на время».

Совет, поданный свыше, был весьма разумен. Внешний вид святых отцов и обстоятельства встречи не могли, в свою очередь, не вызвать нездорового любопытства… А кроме всего прочего, с того самого дня, как Благодетели поместили кающегося грешника в святую обитель, у отца-Настоятеля не было более страстного, более тайного и грешного желания, чем пожелание этому паскуднику провалиться прямиком в преисподнюю…

Отец-Настоятель напустил на себя грозный вид и сказал внушительно и строго: «Опять в пруд за карасями лазил? Это в который уже раз?» В наказание за проступок отец-Настоятель повелел провинившемуся немедленно убираться на дальние покосы и оставаться там до окончания работ.

За всю свою долгую жизнь кающийся грешник ни одно приказание не выполнял с такой поспешностью как это. Короче говоря, расстались они с отцом-Настоятелем к великому и взаимному своему удовольствию.

Одно только обстоятельство не позволяло счастью быть полным. Они знали, что где-то впереди их ждут новые встречи.

Покаяние. Фрагмент 3

Сенокосная пора близилась к завершению. Погода стояла прекрасная и не мешала работам. Кроме того, она вдохновляла ночного писателя на сочинение нового послания. На небе перемигивались звезды. Отдыхающие от трудов праведных труженики спокойно и ровно похрапывали на охапках сена, а сочинитель опять разложил на столе писчие принадлежности.

«Матушка Благодетельница! Прежде всего, поспешу ответить на Ваши вопросы, которые Вы изволили изложить в том Вашем послании, которое передал мне сегодня Ваш человек.

Вы, Матушка Благодетельница, спрашиваете, какие полезные растения произрастают в Аллалалии, какие полезные животные там водятся и можно ли получить от них пользу и нам, если привезти их на нашу родную почву. Попробую ответить, как могу и умею, а Вы уж не взыщите, если что не так.

Во-первых, хочу рассказать про одно очень интересное растение, мудреное название которого не могу вспомнить, зато хорошо помню, как из него извлекают пользу. Растение это с виду страшненькое. Похоже на репку, но размером с тыкву и располагается на поверхности земли, в земле только корешок сидит. От этой самой репки торчат вверх и в стороны листья размером и остротой с хороший клинок. Но можно изловчиться их обрубать такой штуковиной, которая похожа на нашу сечку. После этого мякоть растения нагревают, из него выделяется густой сладкий сок, который известным образом перегоняют и получают напиток под названием текила.

Но, Матушка Благодетельница, против наших напитков из пшенички произведенных ихняя текила как уксус против кваса. К тому же голова от неё болит так, будто с лошади упал на полном скаку и о землю ударился.

Ещё есть в Аллалалии растение, называемое сахарным тростником. Из него тоже можно извлечь пользу.

Выращивают там в большом количестве и сарацинское пшено. Люди ученые называют его рисом, из него соответственно гонят рисовую водку. Есть тут ещё кое-какие полезные растения, только от наших, привычных нам всё равно польза большая. Да и невозможно оттуда привести сюда ихнюю погоду, чтобы снимать два-три урожая в год.

Что касается домашних животных, то, хотя видом своим они кое в чем разнятся от наших, но суть остается та же: одних доят, других стригут, на одних пашут, на других верхом ездят. А самыми полезными домашними животными, по мнению местных обывателей, которое я никак разделить не могу, считаются там привезенные из-за океана темнокожие невольники. Они умны и сообразительны, легко обучаемы всякому ремеслу, едят мало, а спать могут где попало и как попало.

Конечно, Вам, Матушка Благодетельница, не составило бы большого труда и в своём хозяйстве завести такое. Только зачем Вам это надо, если у Вас и своих людишек хватает? Мы-то чем хуже? К тому же среди них тоже разный народец попадается. Есть спокойные, а есть и буйные головушки. А ну как бунтовать вздумают? Мало нам что ли наших доморощенных лиходеев, которые благодетелей своих убивали и грабили, а потом сами на плаху шли? Но к местным лиходеям мы уже привычны. Свои - они и есть свои. Но как представлю себе какого-нибудь заморского атамана типа Стеньки Разина, только черного как печная сажа и с кольцом в носу – Господи, пронеси!

Матушка Благодетельница! Думается мне, я должен всё-таки рассказать Вам некоторые подробности появления на борту «Блек Спирити» Вашего Благоверного супруга, а то вдруг Они, по своей природной скромности, кое о чем умолчали Вам, из того, что рассказали мне.  Хорошо помня эти рассказы, повторю их для Вас, на всякий случай. Только Вы не взыщите, если я буду попутно объяснять Вам некоторые местные испанские названия на тот случай, если вы не так хорошо знаете старый испанский язык, как другие европейские языки.

Итак. Их Сиятельство в сопровождении Карла Модестовича прибыли на испанском корабле в Буэнос-Айрес, то бишь, Порт Попутных Ветров, который стоит в устье Желтой реки, а местность по берегам её названа Калифорния, то бишь Жаркая страна. Но там Их Сиятельство к большому своему огорчению выяснили, что интересующее их лицо, ради которого они и предприняли это путешествие, убыло в город Монсерат, что означает Разрубленная Гора.

Как раз в это время в Буэнос-Айрес, воспользовавшись тем, что очередное перемирие между англичанами и испанцами пока что не было нарушено, зашел английский корабль. Англичане к тому времени крепко держали в своих руках земли на другом конце Аллалалии по берегам Красной реки, а местность та называется Флорида, то бишь Цветущая. Английский капитан любезно согласился на обратном пути из Буэнос-Айреса во Флориду подвести путешественников до Монсерат.

Поначалу путешествие шло вполне благополучно. Корабль шёл очень ходко. Англичане умеют строить хорошие корабли. Но когда до Монсерат оставалось каких-нибудь десять миль, корабль попал в полный штиль.

Увы, Матушка Благодетельница! Со штормом побороться можно, со штилем – нет. Их Сиятельство, находясь так близко от заветной цели, сильно огорчились. Английский капитан, видя это, предложил Их Сиятельству воспользоваться маленькой двухвесельной лодкой, на которой несложно добраться до видневшегося вдали берега. А вдоль берега до самой бухты проходит старая индейская дорога. Англичанин заверил Их Сиятельство, что, если Они отправятся в путь немедленно, то к вечеру доберутся до города.

Их Сиятельство с радостью согласились. Разумеется, это было лучше, чем ждать у моря погоды.

Англичане спустили на воду лодку, погрузили в неё кое-какие съестные припасы и хотели погрузить маленький анкерок – так они называют бочонки с водой. Но тут в их действия вмешался Карл Модестович.

Вы, Матушка Благодетельница, знаете, что он человек беспокойный, предусмотрительный и запасливый, поэтому бочонок показался ему слишком маленьким, а погода очень жаркой и он потребовал бочонок больших размеров. По - английски Модестович говорил не очень хорошо, и англичане его не поняли. Зато Их Сиятельство предложили Модестовичу на выбор: или маленький бочонок они будут нести по берегу по очереди, или большой бочонок Модестович будет нести самостоятельно. Модестович заявил, что Их Сиятельство ещё оценят его предусмотрительность, потом он спустился в трюм и сам приволок большой бочонок, который и погрузил в лодку.

Они отплыли, провожаемые приветственными возгласами англичан, желавшими им счастливого пути.

Лодка легко скользила по спокойной воде. Над ней кружили чайки. Настроение у путешественников было такое же хорошее, как и погода. Особенно у Модестовича. Он даже затянул свою любимую песню: «Ах, мой милый Августин…». После этого настроение у Их Сиятельства немного ухудшилось. Они попросили Модестовича перестать петь. «Вам не нравится песня?» - спросил Модестович. «Нравится, - ответили Их Сиятельство, - но не в Вашем исполнении. Я бы предпочел послушать крики чаек или хотя бы скрип уключин, а не Ваш голос».

Ах, Матушка Благодетельница! Как жаль, что меня тогда не было рядом с ними. По тревожным крикам чаек я бы сразу понял, что дела обстоят не так хорошо, как это кажется, и надо скорее грести к берегу, не тратя время на пустые разговоры, потому что вскоре на горизонте появилось темное облако, и погода стала стремительно меняться.

Подул ветер, и корабль, от которого они были уже достаточно далеко, поднял паруса и направился в море подальше от берега, чтобы его не выбросило на скалы.

Теперь-то путешественники налегли на весла изо всех сил, а ветер всё крепчал, и волны становились все выше и круче.

Ну надо же было такому случиться! - Их Сиятельство нечаянно сломали свое весло, когда берег был совсем близко, после чего волны и ветер принялись играть лодкой, как им вздумается.

Их Сиятельство предложили Карлу Модестовичу добраться до берега вплавь, не дожидаясь, когда лодку разобьет о скалы или унесет в открытое море. Модестович ответил, что при всех своих достоинствах он так и не научился хорошо плавать. В ответ на это Их Сиятельство заметили, что обладатель таких достоинств ни за что не утонет, даже если захочет утопиться сам.

«Как Вы думаете, - спросил Модестович, - если суждения католической церкви о загробной жизни верны, что будет со мной после смерти?» «Если верны, - ответили Их Сиятельство, - Вы, несомненно, попадете в первый круг Чистилища, где гордецы и упрямцы вроде Вас проходят специальную подготовку перед тем, как попасть в Рай». «А если не верны?» - спросил Модестович. Вместо ответа Их Сиятельство выразили сожаление по поводу того, что обстоятельства не позволяют Им и дальше наслаждаться обществом Карла Модестовича и прыгнули в воду.

Дальнейшая судьба путешественников сложилась по-разному. Их Сиятельство благополучно достигли берега, но тут же с большим огорчением убедились, что попали на маленький островок, отделенный от материка узким проливом. Как раз в этой узости волны бушевали с такой силой, что Их Сиятельство не решились испытывать судьбу. Трое суток Они провели на этом островке, питаясь одной только дождевой водой.

Между тем Модестовича унесло в море, но он, как видите, не погиб, хотя выжить, оказавшись в таком положении, можно только получив помощь свыше.

Как мне кажется, Матушка Благодетельница, я догадываюсь о причине, по которой эта помощь была оказана. Думается мне, что Создателю захотелось посмотреть дальнейшие приключения Модестовича, которые обещали быть весьма любопытными. Дело в том, что в большом бочонке, который Модестович приволок вместо маленького, оказалась не вода, а медицинский спирт!

Когда шторм стих и наш «Блек Спирити» случайно наткнулся на Модестовича, его подняли на борт вдрызг пьяного вместе с лодкой и бочонком. Никто из наших раньше не имел дела с таким адским напитком, а расспрашивать Модестовича оказалось бесполезным делом. Страх и спирт сделали его малоразговорчивым.

Тогда один из наших, желая убедиться в безопасности напитка, поднес ко рту Модестовича полную кружку спирта, а другой рукой приставил к его голове заряженный пистолет.

От страха Модестович выхлебал весь спирт и даже не поморщился. Именно после этого случая все наши стали ошибочно считать Модестовича доктором. А сам он из страха перед нашей буйной командой пил с того самого дня не переставая.

 Ну что же, Модестовича можно понять. Но мы, между прочим, его не обижали и даже сами однажды натерпелись с ним страха.

 Как-то раз выполз он на палубу совсем никакой и как видно забыв, где находится, принялся распевать своего любимого «Августина». Ему вполне вежливо предложили заткнуться. Не тут-то было! Он выхватил у одного из наших пистолет, подошёл к стоящему на палубе оставленному без присмотра бочонку с порохом и, опустив дуло в порох приказал, чтобы мы ему подпевали.

Короче говоря, Матушка Благодетельница, пришлось нам всей командой с капитаном во главе целых два часа горланить «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин! Ах, мой милый Августин, всё прошло, прошло…», пока, наконец, Модестович не уснул, уткнувшись   носом в порох. После этого случая мы прятали от него оружие подальше и не оставляли порох без присмотра.

Вас, Матушка Благодетельница, наверное, интересует вопрос: «А почему мы с Модестовичем не признали друг дружку?» Думается мне, это потому, что с нашей последней встречи прошло много времени, и мы оба сильно изменились.

А теперь расскажу о Их Сиятельстве. Когда шторм утих, Их Сиятельство благополучно перебрались на берег, нашли дорогу и быстро пошли по ней в сторону города, досадуя на случившуюся задержку и своё невезение. Как оказалось, совершенно напрасно!

Уже когда дорога привела Их Сиятельство к бухте и повернула к городу, который пока что не был виден, Их Сиятельство так спешили, что не обратили внимания на запах гари. И тоже напрасно!

Но тут вдруг случилось нечто, весьма любопытное. Перед Их Сиятельством на дороге появилась непонятно откуда взявшаяся индейская девчонка. Длинные волосы её были распущены, а сквозь рваные лохмотья просвечивало худое смуглое тело. Она, ни слова ни говоря, взяла Их Сиятельство за руку и повела с дороги на самый берег. Будучи сильно удивлены, Их Сиятельство не стали противиться.

С берегового обрыва открылся вид на город и был он ужасен. У причалов стояли корабли морских разбойников, а сами они, вдрызг пьяные, бродили среди дымящихся развалин.

Их Сиятельство, пребывая в великом огорчении, рассматривали погибший город, а девчонка начала говорить. И хотя говорила она на своем языке, Их Сиятельству почему-то были понятны её слова. Смысл их был таков.

 Город захватили люди, а точнее нелюди Голубой Бороды. Это самый опасный зверь на всем побережье, давно продавший душу дьяволу, а взамен получивший от него флотилию бригантин и несколько сотен отборных головорезов. Напав на город, они разгромили все портовые кабаки, разграбили все магазины, убили всех мужчин, которые пытались сопротивляться, и обесчестили всех женщин, которые не успели убежать. Это случилось потому, что командор Августо получил ложное сообщение о готовящемся нападении на Новую Сарагосу и увел туда всех своих воинов. А городская цитадель всё ещё не восстановлена после прошлой войны с англичанами. Поэтому город остался совсем без защиты.

Как видите, Матушка Благодетельница, сам Бог уберег Вашего Благоверного Супруга. Окажись Их Сиятельство в городе раньше, обязательно вступились бы за мирных жителей. Но что может сделать один человек против целого войска? А теперь уже некого и нечего было защищать.

Девчонка дернула Их Сиятельство за руку и показала своей рукой куда-то в море. Внимательно присмотревшись, Их Сиятельство заметили вельбот, который болтался на волнах у входа в бухту. Как видно, Голубая Борода выставил дозор на то время, которое понадобится его негодяям, чтобы погрузить на бригантины захваченное добро.

Напоследок девчонка рассказала, как лучше доплыть до Новой Сарагосы, и сказала, что командор Августо ещё успеет вернуть сюда хотя бы свою конницу, потому что вдрызг пьяные негодяи не смогут, да и не захотят в скором времени выйти в море. Им некуда спешить. Негодяи не опасаются появления здесь испанского флота, который готовится к морским боям с англичанами.

Потом девчонка внимательно посмотрела Их Сиятельству в глаза и вдруг исчезла, будто растаяла в воздухе.

Их Сиятельство выждали некоторое время, пока не начало темнеть, а после спустились к воде и вплавь добрались до вельбота.

Их Сиятельство не рассказывали мне во всех подробностях, что сделали с попавшими в Их руки негодяями, управлявшими вельботом, но, поскольку Их Сиятельство были очень огорчены видом погибшего города, то можно предположить, что местным рыбам досталась в тот вечер на ужин добрая порция мясного паштета.

Потом Их Сиятельство взяли курс на Новую Сарагосу.

Увы, Матушка Благодетельница, плавать ночью в здешних водах занятие не безопасное, если не знаешь фарватеров, а управлять вельботом в одиночку трудновато даже для самого опытного моряка.

Внезапно налетевший шквал сорвал паруса и чуть было не перевернул вельбот. Потом его долго носило по волнам. Хорошо ещё, что на вельботе был изрядный запас вина и провизии, и Их Сиятельство не страдали от голода.

Потом вельбот прибило к берегу Тортуги. Гостеприимные французы приняли Их Сиятельство очень хорошо. Но Их Сиятельство, пребывая на Тартуге, горевали о злосчастной судьбе Карла Модестовича и переживали свою собственную неудачу.

         Как раз в это время французы, прослышав о готовящейся очередной потасовке между англичанами и испанцами, думали и гадали, кому бы помочь на сей раз. Не найдя ответа на этот вопрос, французы всё-таки отправили свои корабли к берегам Аллалалии просто так, на всякий случай. На одном из этих кораблей отплыли Их Сиятельство.

К сожалению, именно этот корабль во время шторма налетел на подводные камни, которых в тех водах больше, чем пеньков в нашем лесу.

Их Сиятельство долго барахтались в воде, держась за обломок мачты, и уже готовились встретить смерть, как подобает мужчине из столь славного рода. Но Бог этого не допустил. Команда «Блэк Спирити» выудила Их Сиятельство из воды, когда силы Их Сиятельства были уже на исходе. Воистину - неисповедимы пути Господни! Хотя иногда они выглядят несколько странно.

Матушка Благодетельница! Вас, наверное, занимает вопрос: «А почему я не сразу признал Их Сиятельство? Думается мне, это потому, что последний раз я видел Их Сиятельство, когда Их Сиятельство были ещё мальчиком.

Итак, Матушка Благодетельница, описание нашей с Их Сиятельством встречи я продолжу с той самой картинки, которая выглядела, если смотреть сверху вниз, примерно так. На клотике фок-мачты «Блэк Спирити» восседал Карл Модестович, на палубе развлекались бойцы королевской морской пехоты, а в самом низу, в трюме мы с Их Сиятельством обсуждали наши дальнейшие действия.

Их Сиятельство распорядились так: раз уж мы попали к англичанам, нам следует изображать из себя англичан, попавших в плен к пиратам. Их Сиятельство будут изображать из себя благородного дворянина, а я его слугу. Но смогу ли я играть роль англичанина, достаточно ли я знаю английский язык?

 «Ваше Сиятельство! – ответствовал я, - перед тем, как попасть на это судно, я более двух лет провел на необитаемом острове один-одинешенек, и мне не составило труда изображать из себя придурка, разучившегося нормально говорить. Все принимали меня за англичанина, только очень тупого. Но позвольте намекнуть Вам на другую трудность, которую я не знаю, как преодолеть. Дело в том, что от Ямайки до Сан-Сальвадора и от Эспаньолы до Тринидада моя рожа известна каждой портовой девке, не связанной ни узами брака, ни правилами приличия. Но если те всегда рады пропустить за мой счет стаканчик портвейна или мадеры, то флотские командиры, которым, конечно, тоже известны мои приметы, ни за что не откажут себе в удовольствии посмотреть, как весело я буду дрыгать ногами, болтаясь на рее с петлей на шее!»

Их Сиятельство не растерялись и несколькими точными ударами расквасили мою физиономию так, что меня не сразу признала бы и родная матушка, в чем я с удовольствием убедился, посмотревшись в зеркальце, валявшееся на палубе рядом с кучей одежды, которой мы воспользовались.

Когда мы оделись, из стоящих тут же сундуков я зачерпнул и рассыпал по карманам несколько пригоршней монет и предложил Их Сиятельству сделать тоже самое. Но Их Сиятельство побрезговали этими деньгами. Потом мы поднялись на верхнюю палубу, где всё ещё продолжалась безуспешная охота на Модестовича, поэтому на нас не сразу обратили внимание. Их Сиятельство Сами подошли к кэптен-уорену и заговорили с ним.

Матушка Благодетельница! Тут надо отметить то, что после того, как Их Сиятельство запутались в снастях, тело у Них выглядело так, будто его драли кошками. Я имею в виду не домашних кисок, а те, которые используют на флоте для наказания и пыток. Моя же физиономия в солнечных лучах сияла всеми цветами радуги. Мы выглядели как истинные страдальцы и нам сразу поверили.

После этого я взял на себя заботу о Карле Модестовиче. Выглядело это так. На верхушке фок-мачты у нас болтался шкив, с помощью которого поднимается сигнальный фонарь. Он остался там ещё с той поры, когда мы были обычным капером. Потом, когда мы перестали быть капером, фонарь нам стал ни к чему, но я надеялся, что шкив всё ещё в порядке.

Прихватив с собой подходящий фал, я полез на мачту. Забраться на самый верх было делом непростым, но не зря же я в детстве столько раз падал с деревьев, пытаясь вскарабкаться на самую макушку.

Добравшись до Модестовича, я первым делом внимательно посмотрел на него. Зря я принимал его за старика. Это страх, ром и рыжая плюгавая борода добавили ему годков. Я осторожно намекнул ему, кто я такой. Как ни странно, наш управляющий ничуть этому не удивился. Покачав головой, он сказал: «Было у меня предчувствие, что расставались мы с тобой не навсегда. Ты меня и здесь достал». Потом мы ударились в воспоминания. «Знали бы Вы, Карл Модестович, как я на чужой стороне тосковал по нашей родной деревеньке» - сказал я. «Знал бы ты, сколько людей вздохнули с облегчением, когда тебе, наконец, забрили лоб и сдали в солдаты» - сказал Модестович.

После этого я предложил ему спуститься вниз. Но оказалось, что он жутко боится высоты. Страх, загнавший его сюда, теперь мешал возвратиться на палубу. Модестович словно прирос к мачте.

Чувствуя, как руки мои немеют от усталости, я пригрозил стащить его вниз за то самое место, названием которого не позволю себе оскорбить Ваш, Матушка Благодетельница, нежный слух.

Угроза подействовала. Я пропустил фал через шкив, обвязал себя и Модестовича беседочными узлами и крикнул вниз, чтобы морпехи сначала натянули фал втугую, а потом травили помалу. Таким образом мы благополучно спустились на палубу.

Потом нас отвели на фрегат. Потом господа английские офицеры устроили банкет по случаю славной победы. Их Сиятельство любезно согласились присоединиться к ним, а мне доверили помогать стюардам прислуживать господам за столом.

Их Сиятельство внимательно следили за мной и покрикивали на меня, указывая, как правильно расположить столовые приборы, как подавать кушанья и разливать напитки. Но я так хорошо вошёл в роль придурка, что постоянно всё путал. Их Сиятельство заботливо поправляли меня, поругивая по-английски. А когда я нечаянно пролил на скатерть вино, Их Сиятельство не поленились встать из-за стола и дать мне хорошего пендаля.

Банкет затянулся за полночь, и все от души веселились. Потом господа вышли на палубу и палили в воздух из пистолетов. Потом разошлись спать.

Мне определили место жительства при камбузе вместе с теми, кто обслуживал господ офицеров.

Признаться честно, Матушка Благодетельница, я слегка волновался: как-то я сойдусь со своими новыми товарищами? Но опасения мои оказались напрасны. Мои новые товарищи, доедая и допивая то, что осталось от господ, щедро угостили и меня. А поскольку англичане народ веселый, то после хорошей выпивки они любят хорошую потасовку. Пришлось мне постараться, чтобы от встречи со мной у них остались самые приятные впечатления.

Помниться мне, я пару раз хорошенько подрался со стюардами и кажется один раз с помощником кока. Короче говоря, первая ночь на новом месте прошла лучше, чем можно было ожидать.

Матушка Благодетельница! Позвольте на этом завершить это моё к Вам письмишко, потому что меня снова ждут дела и заботы о том, чтобы поутру братия приступила к выполнению своих богоугодных обязанностей бодро и весело».

Потом снова был скошенный луг и быстроногий конь, и приятная ночная прогулка. И снова поутру братия приступила к работе настолько бодро и весело, насколько это вообще возможно.

Покаяние. Фрагмент 4

Это была последняя ночь пребывания кающегося грешника на дальних покосах. Работы были благополучно завершены, и следующим днём предстояло возвращение в родную обитель. Поэтому очередное послание ночной писатель сочинял особенно старательно и подробно, хотя и несколько торопливо.

«Матушка Благодетельница! Не знаю, когда ещё представится случай отправить Вам своё письмишко, поэтому постараюсь рассказать как можно больше о славных приключениях Вашего Благоверного Супруга и о своём скромном в них участии, к чему Вы свой интерес проявлять изволите.

Итак. Во-первых, от своих новых английских друзей Их Сиятельство случайно узнали, что интересующее Их Сиятельство лицо уже успело перебраться в город с названием Монте- Кристи, то бишь, Гора Креста.

Во-вторых, поскольку между испанцами и англичанами опять назревала очередная потасовка, королевский фрегат не рискнёт зайти в этот испанский порт, дабы не ускорить тем самым естественный ход событий. Тем более что именно там находится резиденция командора дона Августо.   

Нас высадили на берег недалеко от города и щедро снабдили всяческими припасами. Может быть, даже слишком щедро. Потому что Модестовичу, несмотря на всё его неуважение к англичанам, очень понравился английский напиток под названием виски. Поэтому, пока мы плутали по старым индейским дорогам, мне пришлось тащить на себе и наши припасы, и самого Модестовича. Это немножко задержало нас в пути. Но, может быть, это было к лучшему?

Привел нас к городу звон колоколов, который мы услышали ещё издалека. Вид города показался нам странным. На улицах мы не встретили ни одной живой души, а из окон домов не высунулось ни единой любопытствующей физиономии, желающей поглазеть на нас, незнакомых пришельцев.

Но вот до нашего слуха донесся грохот барабанов, отбивающих дробь на городской площади. Мы направились туда. Именно там в этот час собрались все жители города.

То, что мы увидели на площади, заставило нас с Их Сиятельством содрогнуться, а Карла Модестовича протрезветь.

Вы, Матушка Благодетельница, наверняка знаете о странной привычке культурных европейских народов сжигать человека на костре заживо, да ещё делать это на виду у всех.

Как раз это самое намеревались сделать в тот день на городской площади, посреди которой был сложен костёр, окруженный конными и пешими солдатами. За ними располагалась почтенная публика.

Признаться честно, я по своему невежеству не очень-то разобрался, кто там был рехидор, кто корехидор, а кто алькайд.

Позади почтенной публики располагалась малопочтенная, и тут мне легче было понять, кто сапожник, кто пирожник, а кто просто шатается по городу в поисках случайных заработков. А впрочем, это не так уж важно. Зато я сразу узнал того, кто был здесь самым главным.

На самом почётном месте на очень красивом кресле восседал сам командор Августо, а рядом с его креслом стоял другой дон, такой же с виду вальяжный, но одетый попроще и очень похожий лицом на командора. Позже мы узнали, что это был его брат дон Пэдро.

Я невольно залюбовался на этих двух очень красивых господ, но тут Карл Модестович вдруг ухватился за моё плечо и удивлённо прошептал: «Инквизитор…»

И в самом деле, распоряжался здесь вовсе не командор Августо, а противный старикашка, худой и лысый. Цвет лица его показался мне каким-от нездорово сероватым и примерно такого же цвета было его одеяние.

Модестович продолжал что-то шептать, но я не обратил на это внимания, потому что услышал тихий голос Их Сиятельства: «Это она. Её надо спасти…»

Только тут я заметил, что к столбу посреди кучи дров привязана индейская девчонка, одетая в рваные лохмотья, хотя это было не по правилам. Но это я узнал уже после, то, что осуждённому на сожжение полагается особый балахон. А тогда мы вообще плохо понимали, что происходит, ибо до той поры в Аллалалии не водилось заразы под названием инквизиция, как не водилось ни чумы, ни оспы, ни холеры.

Их Сиятельство снова повторили: «Это она…».

Я пригляделся к девчонке и удивился её спокойствию, будто всё происходящее её не касалось. Или она не понимала, что с ней собираются делать?

Их Сиятельство снова повторили: «Это она…», а инквизитор начал гнусавить что-то на латинском языке, которого я не понимал. Потом алькальд зачитал приговор по-испански, но за грохотом барабанов я всё равно мало что расслышал. Потом инквизитор взял очень длинный крест и, продолжая молиться, подошёл к девчонке. Он протянул крест к её лицу, явно предлагая для поцелуя, ибо так принято у инквизиторов.

Матушка Благодетельница! Если поначалу я недоумевал: зачем крест для таких случаев делается такой длины, то теперь понял: затем, чтобы держащий его имел больше возможностей увернуться от метко пущенного плевка.

Инквизитор оказался шустрым старикашкой и увернулся от первого плевка. Но за первым последовал второй, третий, а дальше можно было сбиться со счёта, потому что девчонка плевалась не хуже верблюдов, на которых аравийские бедуины любят кочевать по знойным пустыням своей суровой родины.

Инквизитор попятился назад и нелепо взмахнул крестом. Подручные палача приняли это как сигнал к действию и запалили костер.

Тем временем Их Сиятельство, растолкав толпу и увлекая нас за собой, протиснулись к окружавшим костёр конным и пешим солдатам и снова сказали: «Её надо спасти!»

На всякий случай я поинтересовался, верно ли я понимаю высказанное Их Сиятельством пожелание? «Она спасла меня, а теперь погибает у меня на глазах», - послышалось в ответ.

 Матушка Благодетельница! Разве я мог остаться равнодушным, видя такое проявление благородства со стороны Их Сиятельства?

Не стесняясь присутствия окружающих нас горожан и солдат, я крикнул: «В таком случае будьте начеку и делайте то, что я скажу!»

Нырнув между лошадей, я подбежал к старикашке-инквизитору, вырвал у него из рук крест и дал ему хорошего пендаля.

Очень хорошо, что крест был такой длинный. Я без особого труда стащил с коней трёх кавалеристов, цепляя их перекладиной креста за шеи.  Потом швырнул крест в пехотинцев. Потом выхватил ятаган и прыгнул в пламя.

Одежда девчонки уже начинала дымиться, но она оставалась удивительно спокойной и успела пару раз плюнуть мне в рожу, пока я обрубал веревки. Потом я схватил девчонку в охапку, выпрыгнул из пламени и дурным голосом проорал: «По коням!»

Как мне показалось, Их Сиятельство посмотрели на меня с удивлением, а Карл Модестович с досадой и злостью. Тем не менее, и тот, и другой вскочили на коней, бывшие всадники которых всё ещё валялись на земле.

Я немного замешкался, потому что мне мешала брыкавшаяся девчонка, но все вокруг застыли в недоумении, раззявя варежки и пялясь на нас, как на чертей, внезапно выскочивших из преисподней. Напоследок я издал особый свист, от которого лошади кавалеристов шарахнулись в разные стороны, а наши понесли нас как бешеные по улицам города.

Обернувшись назад, я глянул на командора Августо, ожидая, что он отдаст приказ пустить за нами погоню. Но, как мне показалось, он смотрел вслед нам с одобрением. На лице его была улыбка, а руки он приподнял так, будто собирался похлопать в ладоши.

Кони вынесли нас из города и помчались по какой-то дороге, проложенной по склону холма, густо поросшему колючим кустарником.

Я постоянно оглядывался назад и увидел, что за нами всё-таки пущена погоня, но пока что она была далеко, и всадники не очень усердно погоняли лошадей.

Для беспокойства у меня был другой повод. Девчонка, которую я держал в руках, сначала просто пыталась вырваться, потом попробовала укусить меня за руку. Потом её острые коготки потянулись к моей роже, с явным намерением выцарапать глаза. Но я был начеку, и глаза мои остались целы, в отличие от моего носа и щёк.

Короче говоря, маленькая дьяволица озорничала, как хотела, а я даже не мог её отшлёпать, потому что сделать это на полном скаку не так-то просто. Кончилось тем, что озорной чертёнок, оставив в покое мою рожу, потянулся рукой к другому месту, названием которого не позволю себе оскорбить, Матушка Благодетельница, Ваш нежный слух.

Эта попытка ей удалась лучше. Заревев от дикой боли, я вместе с девчонкой упал с лошади в придорожные кусты и покатился вниз по склону. Услышав мой истошный вопль, Их Сиятельство и Модестович, обернулись назад и не стали медлить. Они тоже спрыгнули с лошадей и сиганули в кусты. Там мы и встретились, а вот девчонки с нами уже не было. Очевидно, наша компания ей не очень понравилась.

Между тем погоня промчалась мимо, не обращая на нас внимания. Поимка своих трёх породистых лошадей, конечно, была им интереснее, чем стычка с тремя сумасшедшими. Они наверняка подумали, что у нас не все дома. Где это видано, чтобы белый человек нарывался на неприятности ради какой-то индианки? К тому же мы были неплохо вооружены.

Матушка Благодетельница! Я забыл Вам рассказать о том, что кроме моего ятагана у нас имелось и другое оружие, которое разрешили нам прихватить с собой господа английские офицеры из захваченных ими трофеев.

Их Сиятельство обзавелись абордажной шпагой. Она короче обычной, зато клинок у неё толще и прочнее, таким оружием можно пробить любой доспех, если хорошо постараться. Карл Модестович прихватил немецкий спадон. Оружие с виду неказистое, но в умелых руках способно причинить много неприятностей. А фехтовать Модестович умеет, это Вы, Матушка Благодетельница, прекрасно знаете сами. Кроме того, у каждого из нас было по паре небольших пистолетов, которые очень удобно выхватывать из-за пояса, когда возникнет необходимость употребить их по прямому назначению. Ну и, конечно, были у нас ножи и кинжалы.

Убежав как можно дальше от дороги, мы стали совещаться, что же делать дальше?

- Ваше Сиятельство, - сказал я, — поскольку в этом городе госпожа удача так бессовестно повернулась к нам задом, то нам следует поискать приют в каком-нибудь другом месте, чтобы отдохнуть от всех приключений, а там видно будет, что делать дальше. Короче говоря, здесь неподалеку есть один милый городок. Сейчас уже вечер, но, если мы будем двигаться всю ночь, к утру обязательно будем на месте.

- В чем преимущество этого городка и в чем его недостатки?» —спросили Их Сиятельство.

- Преимущество в том, что местные повара отлично готовят олью и прочие мясные блюда, местные девки умеют звонко и весело щёлкать кастаньетами, а мужчины больше всего на свете ценят вежливость и обходительное обращение. Но это же является и недостатком, потому что тот, кто покажется им недостаточно вежливым, рискует остаться с перерезанной глоткой.

Пока я говорил о еде и девках, Модестович согласно кивал головой, но после моих последних слов заявил своё решительное несогласие. Пожалуй, даже слишком решительное, поэтому Их Сиятельство строго посмотрели на Модестовича и сказали:

- Нас трое, мы вооружены, и вы прекрасно знаете, что бывает с теми, кто недостаточно вежливы со мной.

Заметив недовольный взгляд Модестовича, Их Сиятельство внушительно добавили:

-Моё замечание о вежливости касается и вас тоже.

К утру мы действительно добрались до этого городка. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, я решил поискать какой-нибудь уютный трактирчик на окраине городка. Вскоре такой нашёлся недалеко от протекающей тут речки.

При виде трактира Модестович сначала оживился, потом забеспокоился и предложил посчитать наши наличные деньги.

В моих карманах звенели пиратские монеты, которыми побрезговали Их Сиятельство. Зато у самого Их Сиятельства завалялись в карманах пара печатных песо, каждый из которых был равен восьми серебряным или шестнадцати медным реалам. Деньги по местным меркам немалые. У Модестовича тоже наверняка была какая-нибудь заначка. Но он мялся, жался и не спешил её доставать. Увидев это, я подумал: «А, может быть, Модестович кое в чём прав?»

Потом я обратился к Их Сиятельству со следующими словами: «Ваше Сиятельство, зачем тратить деньги вместо того, чтобы попытаться их заработать?» Их Сиятельство спросили подробных объяснений. Тогда я ответил более подробно: «Зачем нам деньги, когда у нас есть я? Подождите меня здесь на берегу реки, а я пока сбегаю на разведку».

Подобравшись к трактиру с задней стороны, я нашёл подходящее окошко и, заглянув в него, увидел зал, довольно чистый и просторный. Вот только мебели в нём почему-то было маловато.

За столом около одной из стен сидел молодой человек весьма приятной внешности. Красота лица, тонкие усики и покрой одежды не оставляли сомнений в его благородном происхождении. А то, что одежда была помята и порвана, позволяло предположить, как весело он провел вчерашний вечер. Зато сейчас ему было грустно. Перед ним стоял высокий дородный мужик с очень большой чёрной бородой и очень большим носом.

Я сразу догадался, что это хозяин трактира. Происходящий между ними разговор я послушал с большим удовольствием, сейчас Вы поймёте почему.

Молодой человек кричал громко и злобно:

- Вы сами сказали, что я расплатился за ужин и разбитую посуду!

Бородатый мужик отвечал очень вежливо:

- Вы не расплатились за мою поломанную мебель, а она стоит недёшево.

- Но это сделал не я один!

- Но Ваши противники бежали, признав себя побежденными, а Вы остались здесь.

- Это были мои вербовщики!

- Зачем же Вам понадобилось драться с ними?

- Они хотели узнать, почему я поступаю на службу именно в испанскую армию. Я всё рассказал честно. Они же, услышав мою печальную историю, стали дерзко смеяться.

- Ничего не имею против ваших вербовщиков, которых знаю, как уважаемых людей. К тому же ваш аванс они благоразумно отдали мне. А вот познакомиться с Вами я пока что не имел чести.

Услышав это, молодой мужчина приподнялся на скамейке и принялся петушиться и кочевряжиться:

- Я чистокровный гасконец старинного дворянского рода!

- Осмелюсь заметить Вам, - сказал бородатый мужик, — моё имя Панса, но те, кто хорошо меня знают, называют меня Баррабас.

Признаюсь честно, Матушка Благодетельница, когда я услышал это, мне стало слегка не по себе.  Панса - по-испански пузо, но такое прозвище как Баррабас не даётся даром, его надо заслужить, причём далеко не богоугодными делами.

Гасконец как видно ничего об этом не знал и продолжал петушиться и кочевряжиться.

- Я подписал контракт и поступил на службу. Как только получу жалованье, сразу расплачусь, будьте вы прокляты!

- Не сомневаюсь в вашей честности, - учтиво ответил Панса Баррабас, - но скоро, как Вы знаете, начнется война, а в нашей доблестной армии жалованье предпочитают платить после победы тем, кто до неё доживет.

- Что ты от меня хочешь, мерзкий мужлан? – зарычал Гасконец.

- Хочу, чтобы Вы отработали долг, - учтиво ответил Панса.

Гасконец слегка успокоился.

- Вы хотите, чтобы я вызвал кого-нибудь на дуэль и прикончил его?

- Ну что Вы, - весело сказал Панса, - с этим у меня никогда не было проблем, а вот желающих почистить помойную яму на заднем дворе…

Услышав это, Гасконец вскочил из-за стола и разразился проклятиями.

Панса Баррабас резко свистнул, и отворилась дверь, ведущая на кухню. Из неё вышли три повара. Такие же дородные, как Панса, но глядели они сердито, возможно потому, что их оторвали от работы, а в руках у них были деревянные колотушки, с помощью которых готовят отбивные котлеты.

Гасконец выхватил шпагу и закричал:

- Я пробьюсь к выходу силой!

- Да ради Бога! – ответил Панса и свистнул два раза.

Теперь открылась дверь, ведущая во двор, и за ней обозначились два рослых конюха. Каждый из них держал в руках оглоблю, а в глубине двора виднелись ещё какие-то люди.

Гасконец перестал петушиться, но все ещё кочевряжился.

- Одного моего славного предка также побила чернь, но он все-таки стал капитаном королевских мушкетёров!

- Рад за Вашего предка, - учтиво ответил Панса, - а если Вы ещё считаете, что побои способствуют продвижению по службе, Вас отделают так, что станете генералом!

Услышав это, Гасконец сник и забормотал:

- Генералом? Нет, спасибо. Такая должность – много хлопот, а я привык жить вольно…

Но тут Гасконец осекся. Взглянув на конюхов ещё раз, он схватился за голову и обессилено опустился на скамью.

- Мой конь, мой верный конь, - жалобно пролепетал он.

Панса ответил со всей возможной учтивостью:

- Чем дольше ваш конь простоит в моей конюшне, тем больше будет Ваш долг. Зато Ваш контракт, который тоже находится у меня, я готов вернуть. От него всё равно никакого толку, потому что название полка и место его расположения залиты вином, а сами Вы, конечно, ничего не помните. Вас, в конечном счёте, посчитают дезертиром, а скоро начнётся война. Вы знаете, как поступают с дезертирами в военное время? Если Вам не нравится помойная яма, я лучше отправлю Вас в долговую - там Вы, по крайней мере, будете в безопасности.

Матушка Благодетельница! Как бы ни было интересно слушать этот разговор, но пришла пора самому принять в нём участие.

Обежав вокруг трактира, я забежал в залу и сказал то, что счёл нужным сказать:

Сеньор Панса! Я понимаю, как невежливо поступаю, отбивая такую выгодную шабашку у такого славного человека, но не будете ли вы так добры, предоставить эту работу мне? А заодно любую другую работу, какая у вас найдётся. А чтобы не обидеть господина гасконского дворянина, поломанную мебель я готов починить бесплатно.

Сеньор Панса оказался очень сговорчивым человеком, и вскоре за одним столом сидели Их Сиятельство, Карл Модестович и Гасконец.

Их Сиятельство по доброте душевной милостиво согласились принять Гасконца в нашу компанию и угостить его из тех денег, которые заработаю я.

Сеньор Панса в качестве аванса подал им вино, сыр и фрукты. Потом показал мне место работы.

Убедившись в том, что дело предстоит несложное, я попросил аванс и для себя лично.

Панса отвел меня на кухню и дал мне небольшой кувшинчик. При этом он почему-то улыбнулся и сказал, что на закуску я пока не заработал.

Я ответил ему, что закусывать мне сейчас некогда и опрокинул кувшинчик в себя, перевернув его кверху донышком. Я думал, что в кувшинчике какое-нибудь виноградное винишко, но ошибся. Это была текила. Столь же крепкая, сколь и вонючая. После этого я захотел ещё раз уточнить подробности предстоящей мне работы, но Панса смотрел на меня как-то странно и был малоразговорчив.

Очистив яму до половины, и оттащив на волокуше мусор в недалёкий овражек, который местные обыватели приспособили под свалку, я счел возможным попросить ещё одного аванса. Синьор Панса снова проявил себя человеком отзывчивым. Он разрешил подать нашим олью из говядины и ещё вина. Мне он поднес ещё один кувшинчик и даже предложил кое-что на закуску. Но я решил отложить закуску на потом, чтобы успеть сделать и другие шабашки, которые найдутся у Пансы.

 Когда, покончив с ямой, я снова забежал в трактир, то увидел, что в нашей компании появился ещё один господин. Наши называли его сэр Джон. Но мне некогда было рассуждать, откуда в нашей компании взялся этот англичанин. Я спросил ещё аванса, чтобы угостить и этого сэра. Потом спросил аванса для себя и ещё какой-нибудь работы.

Сеньор Панса подал нашим олью уже из баранины, а я, хотя после третьего кувшинчика меня слегка колбасило, полез на крышу перебрать черепицу, потому что, как сказал Панса, во время сильных ливней она начала понемногу протекать.

Перебрав черепицу, я снова зашел в трактир и не увидел наших на прежнем месте. От этого я начал немного волноваться и, схватив Пансу за грудки, потребовал объяснений.

Хозяину трактира это, конечно, не понравилось. Глаза его налились кровью, усы и борода взъерошились, и он зарычал: «Меня зовут Баррабас, а ты кто?»  При этом он зачем - то схватился за огромный нож, висевший у него на поясе.

В ответ я рыкнул на него по-русски: «Я кто? Конь в пальто!» Потом повторил то же самое по-испански. Потом выхватил свой любимый ятаган и слегка поиграл им перед носом сеньора Баррабаса.

Матушка Благодетельница! Позвольте мне кое-что объяснить Вам на тот случай, если Вы не очень хорошо представляете себе, что такое турецкий ятаган.

Дело в том, что от самой рукояти изгиб лезвия у него идет в обратную сторону, а потом загибается как у обычной сабли. Если посмотреть вдоль рукояти, то как раз увидишь кончик лезвия. Поэтому научиться владеть ятаганом непросто, зато, если рубить им с плеча с протягом, раны остаются такие, что не дай Бог заполучить их самому.

Сеньор Баррабас был, как видно, человеком бывалым, всё понял правильно, не стал ссориться со мной, а вместо этого предложил очередной аванс.

Тогда я сам выбрал самый большой кувшин текилы и со всей возможной вежливостью предложил Баррабасу составить мне компанию. Но он, по непонятным мне причинам, засмущался и стал отказываться. Тогда я спросил напрямую: «Не уважаешь?» Потом я на всякий случай добавил: «Не робей, мужик. За всё заплачено!»

Мы с ним выпили, и он пояснил мне, что препроводил нашу компанию в комнату для особо важных гостей, поскольку у них наметился серьёзный разговор, не предназначенный для чужих ушей.

Побывав в этой комнате, я убедился, что там всё в порядке. Подал нашим ещё вина и закуски, и снова предложил хозяину составить мне компанию.

Мы с ним выпили за знакомство, за дружбу и за что-то ещё. Потом я поспешил взяться за кое-какие работы.

Матушка Благодетельница! Позвольте мне на этом самом месте приостановиться и описать дальнейшие весьма любопытные события в следующих моих к Вам письмах. А мне предстоят сейчас ещё кое-какие дела, которые никак нельзя откладывать на потом».

Завершив письмо самыми учтивыми выражениями, ночной писатель снова вышел на луг, вскочил на быстроногого скакуна и через малое время оказался там, куда стремился.

Но, странное дело, калитка в ограде нужного ему дома оказалась распахнутой настежь, собака во дворе не взлаяла, и дверь, ведущая в сени, оказалась не заперта.

Сердце его почуяло недоброе, но ноги, как это бывало уже не раз, сами собой понесли его навстречу судьбе. Он смело шагнул в темноту сеней и тут же удар, обрушившийся на его голову, принудил его распластаться на полу. Повинуясь инстинкту и опыту, обретенному в годы далекой юности и не утраченному до сих пор, он сделал то единственное, что следовало сделать в таком случае. Перевернувшись лицом вниз, он постарался задрать самую мягкую часть тела как можно выше всех остальных его частей.

И тут же град беспощадных ударов обрушился на приподнятую кверху мякоть. Это продолжалось довольно долго.

Но вот удары стали ослабевать, а потом и совсем прекратились, и в темноте слышно было только тяжелое дыхание нападавшего и слабые стоны жертвы.

Потом жертва несколько раз всхлипнула и подала жалобный голос: «Аринушка, ты ли это?»

Звучащий из темноты женский голос был строг, но не злобен: «Признал-таки, нечестивец старый? Я это, кто же ещё». И снова голос жертвы: «Что-то я не разобрал, чем это ты меня попотчевала на сей раз – кочергой или скалочкой?»

Женский голос стал менее строг: «Сейчас добавлю ещё, вот и догадаешься».

Снова голос жертвы: «Ах, Аринушка, знала бы ты, как я тосковал по тебе все эти годы».

Теперь женский голос прозвучал почти ласково: «Знал бы ты, сколько за эти годы путёвых мужиков померло и к Богу отправилось, а тебя всё никак черти не заберут» …

На следующее утро косцы ожидали возвращение гонца со всё более возрастающим нетерпением и беспокойством.

Гонец задерживался, чего раньше никогда не случалось. Но вот, наконец, он появился, только передвигался как-то странно. Не на спине коня, а бежал рядом с ним, держась рукой за гриву, чем немало удивил братию. Но поскольку в другой руке он бережно нес то, что являлось целью его ночной поездки, братия лишних вопросов задавать не стала. Да и хорошее воспитание, полученное в стенах обители, удерживало от бестактных и ненужных вопросов.

Покаяние. Фрагмент 5

«Матушка Благодетельница! Это свое письмишко пишу Вам уже из стен родной обители, куда благополучно возвратился по окончании сенокосных работ.

Как Вы знаете, Матушка Благодетельница, сейчас наша братия пребывает в приятном ожидании важного для обители события – дня памяти преподобного Петра. В связи с этим радостным событием отец-Настоятель настоятельно рекомендовал мне как можно больше предаваться благочестивым размышлениям. Совет этот я выполняю неукоснительно, но не забываю и порученного Вами мне дела – описание занимательных приключений, случившихся со мной и с Их Сиятельством в Аллалалии.

Матушка Благодетельница! В прошлом письме я забыл указать на одну подробность, о которой не следовало бы забывать.

Когда я закончил с помойной ямой, то выглядел не лучшим образом, а пахло от меня так, что даже лошади у коновязи во дворе отворачивали от меня морды. Поэтому я побежал на речку и залез в воду.

Ко мне тут же подплыла стайка очень милых рыбок, похожих на наших карасиков, только тощенькие, а брюшко у них приятного алого цвета.

Но мне некогда было любоваться рыбками. Я принялся натирать песком и илом себя и свою одежду. Вода вокруг тотчас помутнела, а рыбки так и прыснули в разные стороны.

 Мысленно попросив у рыбок прощения, я привел себя в порядок и вернулся в трактир к Пансе. Услышав мой рассказ о рыбках, Панса покрутил пальцем у виска. Причину его такого жеста я понял позже, а тогда меня больше интересовало другое.

Судя по всему, у Их Сиятельства получился интересный разговор с сэром Джоном. До того, как они ушли в отдельную комнату, я слышал кое-какие его обрывки.

Оказывается, интересующее Их Сиятельство лицо, за которым они столько времени безуспешно гонялись, интересует и сэра Джона. Но дело в том, что это лицо убыло из испанских владений в английские, в город под названием Нью-Орк, а теперь испанцы закрыли границу в ожидании предстоящих военных действий.

Мне любопытно было узнать продолжение разговора, поэтому я постарался побыстрее управиться с делами. Почистил дымоход, поправил входную дверь, которую, как и в любом таком заведении открывали и закрывали не очень бережно, настелил в чулане новые полы и что-то сделал ещё.

Потом мы с Пансой снова выпили за дружбу. Нас обоих колбасило, мы чувствовали уважение друг к другу и решили вместе присоединиться к нашей компании, прихватив всё необходимое для застолья.

Когда мы с бутылками и подносами зашли в комнату, никто не стал возражать против нашего присутствия. Комната мне показалась просторной, уютной, со вкусом обставленной, а по стенам развешано различное оружие.

Их Сиятельство и все прочие сидели за столом посреди комнаты, а мы с Пансой расположились за маленьким столиком в углу.

Надо отметить, Матушка Благодетельница, что Их Сиятельство, не смотря на выпитое вино, выглядели молодцом. Сэр Джон сидел слегка осоловевший, Гасконца колбасило не хуже меня, а вот Модестовича не только колбасило, но и кукожило, он так и норовил заснуть за столом.

Матушка Благодетельница! Разговор шёл по-английски, поэтому сэр Джон не стеснялся вести его в присутствии Пансы, а говорил он примерно следующее:

«Скоро в Аллалалии снова начнутся тяжелые времена. Война между испанцами и англичанами неизбежна. При этом сначала и те, и другие будут, как всегда, засылать друг другу в тыл отряды разведчиков для устройства всякий пакостей. Потом, пока войска будут проявлять чудеса героизма, истребляя друг друга, а также всё, что встретится им на пути, местные разбойники не упустят случая безнаказанно грабить местных жителей.

Единственную опасность для разбойников будут представлять шайки дезертиров, которые, - как выразился сэр Джон, - составят разбойникам серьезную конкуренцию.

Но это ещё не все. По имеющимся у сэра Джона сведениям, индейцы, до сих пор тихо сидевшие в своих горах, на сей раз собираются спуститься на равнину. Они готовятся припомнить белым людям кое-какие старые обиды, а заодно, - как выразился сэр Джон, - улучшить свое материальное положение».

Их Сиятельство поинтересовались, откуда у него такие сведения об индейцах.

Сэр Джон ответил, что такие сведения он получил от самих индейцев, а подробности он расскажет как-нибудь потом. Сейчас важно другое. Даже если повезет добраться до границы, пока не началась вся эта катавасия, может не повести на самой границе, где уже объявлено военное положение и где сначала пристрелят, а потом будут выяснять причину, побудившую незадачливого путешественника перейти границу.

Их Сиятельство поинтересовались, а нельзя ли добраться до английских владений морем?

Сэр Джон сказал на это так: «Что угодно, только не это! Пока английские и испанские моряки всё своё внимание уделяют друг другу, полными хозяевами прибрежных вод станут пираты Голубой Бороды. Пытаться сейчас выйти в море – всё равно, что искупаться в нём на виду у стаи голодных акул!»

Видя, что Их Сиятельство сильно огорчены, сэр Джон попытался, как мог, высказать слова утешения. Дело в том, что сам он находится в ещё худшем положении. Как только начнется война, его обязательно повесят как английского шпиона, а, может быть, даже повесят заранее. Поэтому он, рискуя показаться занудливым, повторяет своё предложение ещё раз.

- Цель у нас общая, давайте попытаемся достигнуть её вместе. Предлагаю пойти кружным путем. Он более долог, но менее опасен. Нам не составит труда добраться к подножию гор, где я знаю безопасный способ подъёма на скалы. Как раз к тому времени индейские воины спустятся с гор на равнину. В горах нам встретятся только немногочисленные группы охотников, от которых мы сможем легко отбиться. Для этого мой старый друг Панса снабдит нас огнестрельным оружием. Преодолев горы, мы спустимся к Красной реке, построим плот, и течение само вынесет нас к Нью-Орку.

Матушка Благодетельница! Судя по всему, Их Сиятельству не очень нравился этот план. Но когда приходиться выбирать между плохим и очень плохим, выбирают плохое.

Их Сиятельство поинтересовались, каким оружием и в каком количестве готов снабдить нас Панса?

Панса ответил, что это будет зависеть от того, сколько мы сможем заплатить. Всё оружие, какое у него есть в продаже, развешано по стенам комнаты, в которой мы сидим.

Получается, что кроме трактира, Панса содержал и оружейную лавку, хотя вряд ли платил за это налог.

Их Сиятельство заинтересовались одной штуковиной, которая висела под самым потолком выше всего другого оружия.

Панса тут же приставил к стене скамейку и снял эту штуковину, но предупредил, что это оружие он бережет для себя и продавать не намерен.

Я и раньше слышал о таких пистолетах, называемых «рука смерти», но видел впервые. От рукояти у него исходило пять стволов наподобие растопыренных пальцев руки.

Панса стал нахваливать достоинства этого оружия, которым можно отбиться сразу от целой шайки разбойников, если, конечно, стрелять в упор, потому что эти пистолеты, не предназначены для точной стрельбы на дальней дистанции и заряжают не пулями, а картечью. Но он, Панса, зарядил руку смерти не простой свинцовой картечью, а очень твердыми стальными шариками, которые при выстреле в упор могут пробить любые доспехи.

Их Сиятельство пожелали подробнее ознакомиться с устройством этого интересного оружия, но не успели. Как раз в это время очухался Модестович и внезапно овладел пистолетом, но тут же снова заснул, уронив голову на пистолет и уткнувшись носом между стволов. При этом пальцы своей руки он положил на курки руки смерти. Поэтому его не стали беспокоить, а просто на всякий случай отодвинулись от него подальше.

Не успел Модестович как следует захрапеть, как произошло кое-что ещё более интересное.

Время было уже довольно позднее, и в зале трактира собрался кое-какой народец, чтобы стряхнуть усталость после трудового дня.

Но вдруг звуки, доносившиеся оттуда, смолкли и послышались другие – гулкий топот ног и бряцанье оружия.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге комнаты появился не кто иной, как дон Пэдро, то есть брат командора Августо. За его спиной толпилось с десяток солдат, очень хорошо вооруженные, и вид у них был далеко не дружелюбный.

Дон Пэдро внимательно оглядел нашу компанию. Увидев сэра Джона, он, очевидно желая сделать ему приятное улыбнулся, заговорил по-английски.

- Сожалею, господа, но вынужден прервать вашу приятную беседу.

Сэр Джон живо откликнулся.

- Фраза звучит неплохо, но произносите её не вы первый! – В ответ на вопросительный взгляд дона Пэдро он пояснил. – Так обычно говорили наши короли, разгоняя осточертевший им парламент!

Услышав это, дон Пэдро снова улыбнулся, закрыл дверь, оставив своих солдат стоять снаружи, и сказал сэру Джону.

- Я арестую вас, как английского шпиона. Надеюсь, на допросе под пытками вы будете столь же разговорчивы, как и сейчас. Могу предоставить вам на выбор любую из наших традиционных испанских. Что вы предпочитаете – испанский сапог или пытку холстом?

Потом он обратился к синьору Пансе.

- Вас я арестую как пособника шпиона, врага народа и контрабандиста. Но пытку для вас назначу сам – пилота.

Потом он обратился к гасконцу.

- Вас я арестую по доносу ваших вербовщиков как дезертира, а чтобы не тратить время на всякие пустяки, расстреляю прямо здесь, во дворе трактира.

Сэр Джон, Панса и Гасконец слушали дона Пэдро молча и речи его явно не доставляли им удовольствия.

Дон Пэдро показал пальцем на Их Сиятельство, Модестовича и меня.

- Вас троих я, конечно, тоже арестую. Мне неизвестно, кто вы такие и что ещё натворили, кроме вашей нелепой выходки в Монте-Кристо, поэтому приговор можно будет сочинить задним числом после вашей казни.

Выслушав мило улыбающегося дона Пэдро, Их Сиятельство улыбнулись ещё милее, неспешно поднялись из-за стола и сказали.

- Вам неизвестно, кто мы такие? Сейчас я восполню этот пробел в ваших знаниях.

Матушка Благодетельница! Сказать по правде, я немножко подустал, выполняя днем множество всяких работ, и мне очень не хотелось делать ещё одну – соскребать дона Пэдро со стенки, по которой Их Сиятельство вознамерились его размазать. Поэтому я быстро растолкал Модестовича и принялся тихонько напевать ему на ушко по-немецки.

Но получилось не совсем то, чего я хотел.

Модестович не только запел сам, но и потребовал, чтобы все ему подпевали. Он размахивал «рукой смерти» как дирижер в театре размахивает своей палочкой: «Ах, мой милый Августин...»

Мы с Их Сиятельством встревожено переглянулись и, похоже, нас посетили одни и те же мысли.

Карл Модестович отличный стрелок и умеет обращаться с оружием. Но сейчас он пьян вдрыбадан и, если случайно нажмет курок, одному Богу ведомо, кому из здесь присутствующих достанутся заряды стальной картечи.

Думается мне, все остальные тоже поняли это и стали подпевать.

Чем сильнее Модестович размахивал пистолетом, тем громче мы ему подпевали.

И вдруг из-за двери послышалось ответное пение. Это солдаты, которые в большинстве своем были, как оказалось, немецкими наемниками, не упустили случая исполнить песенку, которая была мила им не меньше, чем самому Модестовичу.

Вот тут-то, Матушка Благодетельница, мне пришла в голову счастливая мысль.

 Попросив Их Сиятельство не трогать пока дона Пэдро, на что Их Сиятельство милостиво согласились, я сумел-таки перехватить руку Модестовича и убрать пальцы с курков, хотя отнять сам пистолет не получилось – Модестович держал его мертвой хваткой.

Потом я попросил Пансу одолжить мне на время какой-нибудь музыкальный инструмент. Он тут же дал мне мандолину.

Выбежав в зал, я стал наигрывать «Августина» и солдаты запели с двойным усердием.

Все, кто был в трактире, слушали очень внимательно, а некоторые даже пытались подпевать, хотя не знали слов.

Потом мне пришлось выпить на брудершафт с немцами.

 Потом, помня о том, что местные жители любят музыку погорячее, я заиграл испанские мелодии типа хабанеры. Мужчины подпевали, а женщины звонко щелкали кастаньетами и танцевали.

Тут я не удержался и заиграл «Калинку», а сам пустился в пляс в присядку.

- «Это кто?» —спрашивали посетители трактира у Пансы, показывая на меня пальцами.

- Это Конь в Пальто – отвечал Панса.

- Разве он индеец?

- Нет, он не индеец.

- Тогда почему у него индейское имя?

- Сам удивляюсь, - отвечал Панса, пожимая плечами.

Потом мне пришлось выпить с испанцами, но уже без брудершафта, потому что у простых испанцев это не принято. Зато они надавали мне денег за полученное удовольствие. Хотя это были в основном мелкие мараведи, но сумма набралась немалая.

Потом, оставив солдат выпивать с местными обывателями, я решил вернуться к нашим, но в дверях столкнулся с Пансой. Пришлось выпить и с ним. Он был очень весел, похлопывал меня по плечу и приговаривал: «Ты молодец, Конь в Пальто, ах, какой ты молодец!»

С трудом отделавшись от Пансы, я, наконец, ввалился в комнату. Хотя меня не только колбасило, но уже и кукожило, происходящее там было настолько любопытно, что я запомнил почти все разговоры, которые вела наша компания. Молчал один Модестович. Он снова спал на руке смерти, уткнувшись носом промеж стволов.

Итак, сэр Джон и дон Пэдро мило беседовали между собой, называя друг друга странным словом «коллега», смысл которого остался мне непонятен. Первым говорил сэр Джон.

- Позвольте, коллега, ещё раз напомнить вам о том, что ваши шутки не всегда приятны.

Дон Пэдро отвечал примерно так.

- Позвольте напомнить вам, коллега, о том, что я гранд первого класса, а вы всего лишь джентри, и не вам учить меня правилам хорошего тона.

- Позвольте напомнить вам о том, что я состоятельный человек, а вы после смерти отца в соответствии с вашими законами запрещающими делить крупное наследство между сыновьями остались без гроша в кармане. Всё состояние вашего отца отошло старшему брату. В результате он командор, а вы всего лишь тенентэ.

Их милая беседа была прервана появлением Пансы.

Видя нежелание господ продолжать разговор в его присутствии, я принялся учить Пансу пить на брудершафт, и вскоре он уронил голову на стол и захрапел. После этого разговор продолжился. Говорил сэр Джон.

- Уважаемый коллега, я готов объединиться с вами для достижения общих благородных целей, но меня смущают два обстоятельства. Как вы объяснитесь со своим начальством и откуда у вас такие подробные сведения о местонахождении индейского золота?

Матушка Благодетельница! Как мне тогда показалось, при слове золото Панса стал храпеть немножко тише, но я не обратил на это должного внимания.

Дон Пэдро ответил примерно так:

- Своему начальству я доложу, что отправляюсь шпионить в английские владения, и это будет недалеко от истины. Сведения о золоте индейцев я получил от наших солдат, попавших к индейцам в плен и сумевшим сбежать. На всякий случай я объявил их дезертирами, что тоже недалеко от истины, и отправил на каторжные работы. Теперь об индейском золоте знаю только я, но я не знаю дорогу в горы. Зато её знаете Вы. Объединив наши знания и наши усилия, мы сможем произвести изъятие индейского золота, после чего вы сможете вернуть себе титул лорда, а я смогу обеспечить себе существование, достойное человека столь благородного происхождения.

Сэр Джон слушал это с одобрением и заинтересованностью, но тут дон Пэдро допустил ошибку, едва не положившую конец всем его замыслам.

Он сказал: «Гасконец, конечно, присоединится к нам в надежде разбогатеть, потому что он, как и всякий гасконский дворянин, беднее нищего, просящего милостыню на паперти собора Парижской Богоматери!»

Услышав это, вусмерть пьяный Гасконец внезапно протрезвел. Он вскочил из-за стола и выхватил шпагу, после чего Их Сиятельству стоило немалых усилий усадить Гасконца обратно за стол, а мне влить в него содержимое первой попавшейся под руку кружки.

Матушка Благодетельница! Вы знаете, как хорошо Их Сиятельство владеют даром красноречия, поэтому Им удалось успокоить Гасконца и уговорить его отложить дуэль до окончания нашего предприятия.

Гасконец ещё долго ворчал что-то про оскорбление третьей степени, а Их Сиятельство спросили дона Пэдро.

- Вы уверены, что ваше поведение не покажется странным вашим солдатам и они не доложат о нём начальству?

- Что вы имеете ввиду? – спросил дон Пэдро.

- Не исполнение приказа об аресте.

- Ха-ха! – засмеялся дон Пэдро. - Хороший командир - а я очень хороший - никогда не скажет своим солдатам заранее, куда и зачем он их ведет. Они понятия не имеют ни о каком аресте!

Как только дон Пэдро это сказал, из залы послышался звон разбиваемой посуды, женский визг и бряцанье оружия.  Это местные обыватели подрались с солдатами возможно потому, что местные так и не научились пить на брудершафт.

Панса сразу проснулся поспешил в зал вместе с доном Пэдро.

Убедившись в том, что Модестович спит крепко и Гасконец намерен последовать его примеру, я тоже улучил минутку выскочить в зал. Сделал я это очень вовремя.

Местные обыватели вскоре убедились, что драться с вооруженными до зубов солдатами им не с руки. Но подраться-то хотелось. Поэтому местные принялись драться между собой.

Я как раз успел ухватить за шкирки двух молодых пареньков, решивших поиграть в ножики. Стукнул их легонько лбами и отволок в уголок, где никто не мешал им отдыхать. Потом вернулся в комнату и это тоже было вовремя. Теперь неправильно вел себя сэр Джон. Он разговаривал с Их Сиятельством запанибрата.

- Не стесняйтесь, мой юный друг, здесь все свои. Я – офицер для секретных поручений при английской армии. Дон Пэдро – при испанской. А на кого работаете Вы? Вы явно прибыли сюда издалека и Вас интересует то же самое лицо, за которым безуспешно охотимся мы с доном Пэдро. Вы, конечно, тоже шпион.

Матушка Благодетельница! Вы знаете привычку Их Сиятельства, когда они чем-то раздражены, вертеть в руках разные предметы. В тот раз Их Сиятельство взяли в руки большую железную ложку, которой раскладывают олью по блюдам, и, как видно по рассеянности, свернули её в штопор.

Увидев это, сэр Джон оставил панибратский тон, но вместе с тем и обиделся.

- Вам не нравится слово «шпион» потому, что оно английского происхождения? Сейчас многие недолюбливают англичан.

Потом сэр Джон заговорил доверительным голосом.

- Я готов поделиться сведениями об интересующем Вас лице, если Вы поделитесь со мной своими. Только ничего не говорите дону Пэдро. Мы всё-таки с ним конкуренты.

Их Сиятельство ничего не отвечали, пребывая в молчаливой задумчивости. Тогда сэр Джон заговорил ещё более доверительно.

- Гасконца можете не стесняться. Он, конечно, тоже такой же, как и мы.

- Что Вы имеете ввиду? – удивились Их Сиятельство.

- Ха-ха! – засмеялся сэр Джон. – Где это видано, чтобы гасконцы служили в испанской армии. Конечно, он тоже шпион, подосланный сюда французским правительством!

Услышав это, Гасконец зарычал и снова схватился за шпагу. Пришлось влить в него ещё одну кружку, после чего он заснул в обнимку с Модестовичем.

Дальнейшие события этого вечера я помню плоховато. Помню только, что всё обошлось без убийств и увечий.

Ночевать мы все остались в той же комнате, где столь весело проводили время. Помниться мне, заснул я за тем же столом, где ещё раньше заснул Панса, а утром я проснулся от его богатырского храпа. Причем мы оба лежали под столом, наверное, потому, что лежа спать удобнее, чем сидя.

Матушка Благодетельница! Позвольте на этом прерваться и предаться благочестивым размышлениям в преддверии светлого и радостного праздника – Дня памяти преподобного Петра…»

Самое малое время спустя ночной писатель очутился около скрытого кустами сирени лаза, ведущего в винный погреб, встречи с которым он ждал с не меньшим нетерпением, чем встречи светлого и радостного православного праздника.

К сожалению, ночной проказник ничего не знал о событиях, произошедших в обители во время его отсутствия.

Святые отцы провели-таки тщательный осмотр винного погреба. Когда отверстие подземного хода было обнаружено, у отца-Эконома и отца-Казначея не возникло и тени сомнения, что ведет он не на земную поверхность к свету и солнцу, а в глубины земли, во тьму и адский огонь преисподней. После чего отец-Настоятель по совету своих верных помощников самолично завалил дыру огромным камнем, посадив его на известковый раствор, замешанный на яичном белке, и самолично начертал на камне православный крест.

Потом святые отцы читали над камнем молитвы, пока раствор не схватился намертво, навечно запечатав злосчастный лаз, в чем очень быстро убедился ночной расхититель. Раствор, крест и молитвы сделали камень неподвластным никаким усилиям.

А также алчущий дармового вина очень быстро убедился в том, что за время его отсутствия земля осела и подземный ход стал значительно уже. Теперь в нем невозможно было развернуться. Но и выбраться наверх, находясь в положении головой вниз, тоже не представлялось возможным. В результате всех его усилий земля только больше оседала и начинала сдавливать грудь.

Казалось бы, такое положение как нельзя лучше располагает к благочестивым размышлениям. Но ночной неудачник решил оставить их на потом, а пока что хотя бы мысленно заняться сочинением писем, которые считал нужными и важными. Он почему-то уверовал в то, что как-то выкрутится из этого положения, как выкручивался из более нелепых и опасных.

Первое из них он адресовал своему старинному дружку Филе.

«Здорово, Урод! Обо что ты на сей раз башкой трахнулся? С чего это вдруг мой внучек в письмах ко мне про какие-то там свободу и угнетение, про справедливость и несправедливость рассуждать начал? Ты чего мальчонке мозги пудришь, да ещё представляешься человеком бывалым? Это ты-то бывалый? Ты же дальше Сибири нигде не был! Подумаешь, десять лет тачку на руднике катал, да кайлом махал, да ряшку отъедал за казенный счет.

Вот я, например, о чем мальчонке письма пишу? О морях дальних, о странах заморских, о кладах тайных. Для чего пишу? Для того, чтобы интерес его от всяких глупостей отвлечь. А может и пользу какую извлечет; будет чем перед товарищами своими козырнуть. А ты – угнетение, угнетение… Слышь, ты, угнетенный, ты давно в зеркало не смотрелся? Вот то-то! Отражение твоей наглой хари не во всяком зеркале поместится, а только в самом большом, в таком, какое у господ Благодетелей в прихожей стоит. Попробуй только ещё сбивать мальчонку с панталыку. Я семь шкур с тебя спущу и голым в Африку пущу!»

Кипя праведным гневом, сочинитель невольно сделал неосторожное движение, и земля сдавила его сильнее. Тогда он стал сочинять другое письмо, приносящее покой и умиротворение.

«Здрав будь, милый внучек! Вновь к тебе твой дедушка с приветом! Благополучно возвратясь с дальних покосов, пребываю сейчас в благоговейном и радостном ожидании светлого праздника – Дня памяти преподобного Петра. А пока что, пользуясь свободной минуткой, постараюсь ответить на некоторые твои вопросы, которые увидел в полученном от тебя письмеце.

Прежде всего, позволь заверить тебя, милый внучек, что дедушка твой вовсе не ругается, называя своего старинного приятеля Филю сволочью. Так раньше называли недоимщиков, которых волокли на барский двор и ставили на правеж под батоги. Сволочь – от слова волочить, сволакивать и раньше оно было скорее уважительным, чем ругательным. Короче говоря, сволочь – это тот, кто даже под пытками не согласен платить налоги.

Милый внучек! Очень рад, что твое внимание привлек тот детский журнальчик, который я прихватил в Англии, где мы с Их Сиятельством останавливались по пути домой. Хотя я тогда ещё ничего не ведал о твоем существовании, но такую возможность не исключал. Видишь, внучек, какой у тебя дедушка прозорливый?

Также я не сомневался, что тебя заинтересует рассказик в этом журнальчике, в котором речь идет о пиратских кладах, и который сочинил капитан Джозеф Кеннот. Ты очень правильно подметил, что многие события в рассказике выглядят странновато, а некоторые герои ведут себя как последние дурни.

Но самое любопытное – это, конечно, карта острова, очертания которого похожи на дракона, поднявшегося на задние лапы. На ней ты, милый внучек, очень верно подметил самое главное. Если провести по карте линию через источник и болото, а другую от Холма Подзорной Трубы до крепости, то они пересекутся как раз в том месте, где закопана главная часть сокровищ.

 Похоже, этот английский капитан знает толк в таких делах. А, может, и сам был не без греха, как и твой дедушка. Короче говоря, сведущие люди прячут клады не как попало, а по правилам, зная которые, можно отыскать клад, даже если нету карты. Как-нибудь при случае я тебе это подробно расскажу.

А пока что хочу спросить тебя, как ты считаешь – может, попытаться узнать адресок этого капитана, сочинившего рассказик, да пригласить его в нашу компанию? На пару с таким докой твой дедушка отыщет любой клад на любом острове, знать бы только наверняка, что он там есть.

А теперь, милый внучек, отвечу на твой вопрос о веселой пиратской песенке, где поется про пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылке рома.

Дело было так. Жил-был один чудной пират и были у него странные привычки. Для устрашения противника он поверх шлема надевал парик, натертый селитрой, и во время боя поджигал его. Искры при этом сыпались так, что все от него шарахались, как от чумного, а свои же матросы только и глядели, как бы он не поджог собственный корабль.

Но привычка поджигать голову не пошла на пользу голове, которая, в конце концов, пришла в негодность. Однажды он сразу пятнадцать своих матросов высадил на пустынный остров с названием Сундук Мертвеца и бросил их там. Он не оставил им ничего, а бутылку рома вылакал сам. После этого нечистому осталось только терпеливо ждать, пока ещё пятнадцать грешных душ станут его законной добычей.

А этот чокнутый пират сочинил об этом событии весёлую песенку, столь полюбившуюся всем тем, кто, выходя в море, вверяет свои грешные души не Создателю, а его непримиримому врагу.

А впрочем, что это я в преддверии праздника разболтался о таких неприятных вещах? Давай лучше о чем-нибудь приятном и возвышенном. Например, о девушке Катеринке, о которой ты мне как-то писал. Уж не влюбился ли ты в неё всерьез? Ты, внучек, не стесняйся быть с дедушкой откровенным. А пока что мой тебе совет. Когда будешь целоваться с ней, прижимай её к себе как можно крепче, чтобы она меньше брыкалась. Действуй смело и решительно. Потому что затрещину получишь все равно. Но если будешь делать так, как я сказал, вместе с затрещиной получишь большое удовольствие, а если нет – то маленькое. Слушай дедушку, внучек, дедушка плохому не научит!..»

… Земля давила все сильнее. Дышать становилось всё труднее…

Покаяние. Фрагмент 6

Известие, полученное отцом-Настоятелем в канун светлого и радостного праздника, было совсем не радостного свойства. Братия доносила – кающийся грешник пропал без вести, и сыскать его не могут нигде.

Первой мыслью встревоженного отца-Настоятеля было: «А не полез ли пакостник снова в пруд за карасями, как это бывало уже не раз, и не наказал ли его Бог за эту дерзость?»

Пруд обследовали очень тщательно с помощью пожарных багров. Толстый слой ила на дне пруда затруднял поиски, и воду взбаламутили так, что караси, привыкшие к обитанию в воде чистой и спокойной, начали подниматься к поверхности, выпучив глаза и хватая ртом воздух. Поиски продолжились и караси, протестуя против варварского вмешательства в их мирную жизнь, начали переворачиваться брюхом к верху.

Тут надо отметить, что благополучие обители и карасей были меж собой неким образом связаны. Обладая необычно большими размерами и отменными вкусовыми качествами, караси, запеченные в сметане, играли важную роль в налаживании добрых отношений с различными инстанциями, как духовными, так и светскими, от которых во многом зависело благополучие обители. Массовая гибель карасей несла этому благополучию серьезную угрозу. Но поиски продолжались до тех пор, пока окончательно не убедились в отсутствии в пруде грешного тела.

Отец-Настоятель, призвав на совет отца-Эконома и отца-Казначея, спросил их мнение. Отец-Эконом высказал мысль о возможном побеге, но отец-Казначей решительно её отверг. Каким бы ни был паскудником кающийся грешник, но он добровольно, безо всякого принуждения побожился не удаляться от стен обители далее расположенных вокруг неё огородов.  А кроме того, маловероятно, что на побег его потянуло именно в канун праздника и всего, что с ним связано.

Тогда отец-Эконом, припомнив старинные предания о здешних местах сложенные, высказал мысль: «А не стал ли грешник добычей нечистого?»

Отец-Казначей на сей раз спорить не стал, а предложил отложить разбирательство до окончания праздника. Поскольку других предложений не поступило, было принято это.

Утро праздничного дня выдалось особо добрым. Казалось – и солнышко светит с высоты приветливо, ласково, и птички поют сладко, весело. А уж как торжественно звучали молитвы и проповеди отца-Настоятеля!

Поскольку коротких проповедей отец-Настоятель говорить не умел, а, рассказывая о жизни великого человека, счел своим долгом не упустить ни малейшей подробности, то лучше заглянуть в православный календарь и посмотреть, что там сказано о Преподобном.

Но прежде следует отметить, что сей местный праздник совпадает с другим – Собором славных и всеславных 12-ти апостолов. Празднуя каждого из 12-ти апостолов отдельно, Православная церковь установила празднование всем вместе в один день. Отсюда и пошло само понятие соборности. В совпадении этих дат вся братия видела особый знак Божий.

Итак, цитата: «Преподобный Петр, царевич Ордынский, был племянником хана Золотой Орды. Он тайно оставил Орду, принял в Ростове святое крещение и женился на дочери одного ордынского вельможи-христианина. Построив на берегу озера Неро Петровский монастырь, царевич по смерти своей супруги принял иночество и, в богоугодных подвигах достигнув глубокой старости, скончался в 1290 году». Конец цитаты.

Хотя жизнь и деятельность Преподобного протекали не в этих местах, но волею Божьей он внес немалый вклад в основание и этой обители, о чем отец-Настоятель напомнил ещё раз в окончании своей проповеди, а также призвал подражать Преподобному Петру в скромности, кротости и добросердечии.

По завершении проповеди предстояло совершить под колокольный звон торжественный крестный ход вокруг стен обители. В монастырском дворе во главе хода встал сам отец-Настоятель с огромным посеребренным крестом старинной работы. Позади него встали отец-Эконом и отец-Казначей с самыми важными иконами, а далее по чину строились прочие иноки и послушники.

Поскольку проповедь была долгой, а путь предстоял не короткий, некоторые братья позволили себе забежать по-быстрому в кусты сирени рядом с трапезной, дабы не тратить времени на посещение другого, более отдаленного места, рискуя отстать от хода.

Конечно, такое поведение не вполне соответствовало монастырскому уставу, но нравы в обители были не строгие, а отец-Настоятель, пребывая в состоянии умиления, вызванном собственной проповедью, то ли смотрел на это сквозь пальцы, то ли просто не замечал.

Такое во время крестных ходов случалось не однажды, но на сей раз пребывание в кустах нарушителей устава почему-то затягивалось. Потом из кустов донесся глухой вой, потом испуганные вопли иноков. Потом они выскочили из кустов, истово крестясь и икая от страха. Следом за ними появилось странное существо, всё облепленное глиной. Передвигалось оно на четвереньках, а над задней его частью вился то ли легкий дымок, то ли испарения. А может быть и то, и другое вместе. Потом существо стало медленно подниматься на задние лапы, прикрывая передними глаза от яркого солнечного света.

Братия следила за происходящим в смущении и изумлении, а побывавшие в кустах иноки торопливо и сбивчиво, но предельно откровенно докладывали отцу-Настоятелю подробности происшествия.

Увидев в земле дыру непонятного происхождения, они сначала сделали в неё то, зачем пришли, а после, движимые любопытством, наломали сухих веточек, соорудили факелок, подожгли и бросили вниз, дабы осветить странное подземелье.

Незадачливый грешник, уже почти задушенный землей, ощутив боль, с которой вряд ли сравнится какая другая, проявил буквально сверхчеловеческие силу и ловкость. Изумленным инокам показалось, будто земля сама брезгливо выплюнула его из своих недр. И вот теперь он стоял перед отцом-Настоятелем пошатываясь, тяжело дыша и привыкая к дневному свету.

Поскольку отец-Настоятель был человеком умным и даже очень умным, ему не составило большого труда верно понять суть происходящих событий. А также он не мог не понимать, что за всю его долгую жизнь ему не было лучшего случая проявить кротость и терпимость к которым он только что призывал. Ах, как бы возрадовался этому его ангел-хранитель… Но бес-искуситель как видно тоже понял, что не будет ему другого такого случая для совращения христианской души с пути истинного и употребил для этого всё своё искусство. В невидимом нам параллельном мире завязалась яростная борьба. Увы! Закончилась она не во славу Божью.

Сначала двор обители огласился гневными воплями отца-Настоятеля с вкраплениями слов, которые не слышали здесь со времен последней её обороны от наглого ворога в стародавние времена. Потом отец-Настоятель, высоко взметнув старинный крест, ринулся врукопашную на радость бесу-искусителю.

Невольный пособник беса уже успел прийти в себя и, увернувшись от первого удара, потом от второго, не стал дожидаться третьего. Со всех ног он пустился бежать в отворенные настежь монастырские ворота.

Отец-Настоятель, подталкиваемый бесом-искусителем, ринулся следом, размахивая крестом, превратившимся в его руках из оружия духовного в боевое.

Отец-Эконом, отец-Казначей, а вслед за ними и вся братия, подталкиваемая тем же бесом, а может и просто в силу общечеловеческой привычки всюду следовать за начальством, тоже присоединилась к погоне.

Но бесу и этого показалось мало. Он вынудил-таки звонарей покинуть свои рабочие места, спуститься со звонницы и присоединиться к безумной погоне.

Вместо крестного хода получился крестный забег. Лидер этого забега при всех своих недостатках был человеком, умеющим держать слово. Будучи связанным клятвой, он не позволил себе пересечь границу монастырских огородов, в кои вложена частица и его труда, и побежал меж грядок вокруг монастырских стен.

Но если лидер шустро прыгал по бороздам, не причиняя вреда культурным растениям, то этого нельзя сказать о других участниках забега, бежавших скученной группой и вынужденных ставить свои ступни как попало. В результате звонко трещали под их ногами капустные кочаны, молодые морковь, лук и репа втаптывались в землю, полегла картофельная ботва.

Тут надо отметить, что собранные с огородов и законсервированные по старинным рецептам овощи играли в общении со всевозможными инстанциями не меньшую роль, чем выловленные в пруду караси.

Между тем лидер забега вспомнил приключившуюся с ним историю, очень похожую на эту, и, чтобы не терять времени даром, начал сочинять на бегу очередное письмо.

«Матушка Благодетельница! Переночевав у гостеприимного сеньора Пансы, мы начали готовиться в поход. Панса продал нам кое-какое огнестрельное оружие весьма хорошего качества и по вполне сходной цене. Заминка вышла только тогда, когда Модестович не захотел расставаться с полюбившейся ему игрушкой. Пришлось долго уговаривать Пансу, чтобы «рука смерти» осталась в руках Модестовича.

Потом мы отправились на местный базар, чтобы купить кое-какие необходимые в дороге вещи, а также коней для Их Сиятельства и Модестовича. А в целях экономии вместо коня для меня мы решили купить ослика, чтобы погрузить на него наши пожитки.

Дело в том, Матушка Благодетельница, что путь нам предстоял сначала на Монте Кристи, куда нам, конечно, не следовало заходить, чтобы не повстречаться с доном Августо. Просто там, у Монте Кристи, начинается дорога на Лас-Вегас. А уже за Лас-Вегасом начинаются малонаселенные места, где всё стоит намного дешевле. Там-то можно будет купить коня и для меня.

Вскоре мы приобрели для Их Сиятельства очень хорошего молодого горячего коня, хотя цена оказалась немалой. Потом стали искать коня для Модестовича. Это оказалось сложнее.

Вы, Матушка Благодетельница, знаете привычку Модестовича капризничать при совершении самых простых покупок. Тогда Их Сиятельство пожелали пошутить и заявили, что Модестовичу лучше подошёл бы осёл, мол, родственные души всегда легче найдут общий язык. Модестович сразу же обиженно надулся. Желая его утешить, я сказал ему так: «Между прочим, я бы тоже предпочел осла». «Почему? – спросил Модестович. Я объяснил: «По дороге или по ровному месту конь побежит конечно быстрее. Но если придется удирать от погони напролом сквозь лесную чащу, то в здешних дебрях конь никогда не догонит осла, сами понимаете почему».

Матушка Благодетельница! Конечно, я сказал это в шутку, но Модестович тут же заявил о своем согласии и присмотрел себе очень симпатичного молодого ослика, который ему очень понравился. Как мне показалось, Модестович тоже понравился ослику. Они даже внешне были чем-то схожи. Шёрстка на мордочке ослика была такого же приятного золотистого оттенка, как и щетина на физиономии Модестовича. Как выяснилось впоследствии, этот столь милый с виду ослик оказался таким же упрямцем и чудаком, как сам Модестович.

Короче говоря, Модестовичу купили ослика, а наши пожитки в целях экономии решили погрузить на меня.

Мы отправились в путь на следующий день рано утром. Но перед этим сеньор Панса отозвал меня в сторонку и сказал: «Слушай, Конь в Пальто, оставайся у меня». Потом Панса многозначительно приподнял свои густые черные брови и добавил: «Не пожалеешь». Я ответил так: «Не сомневаюсь, сеньор Панса, останься я у вас - и моя жизнь не будет скучной. Но я не могу этого сделать». «Почему?» - огорчился Панса. «Потому что я не только Конь в Пальто, но ещё и Раб Божий, обшитый кожей».

Дорога, по которой мы двигались, была прямой и ровной. Построили её ещё индейцы в былые времена, и теперь европейцам оставалось только поддерживать её в хорошем состоянии. Поэтому уже к полудню мы были на подходе к нужному нам городу.

Местность вокруг радовала взгляд. Вдоль дороги посажены высокие деревья, похожие на тополя, а вокруг пальмовые рощи и заботливо возделанные поля. Было немного жарковато, и нашу компанию слегка разморило, поэтому ехали молча.

Вдали уже показались городские строения, а также и нужный нам поворот дороги, как вдруг дон Пэдро, ехавший впереди, резко осадил коня и привстал на стременах. Все остальные тоже остановились. Из-за поворота появился и двигался нам на встречу отряд конницы. Вслед за конницей шла пехота, а за ней полевая конная артиллерия.

- Что это значит? – спросил сэр Джон.

- Это значит, - ответил дон Пэдро, - что командор Августо получил сообщение о готовящемся нападении на другой город, и ведёт туда своё непобедимое войско.

- Действительно – непобедимое, - проворчал сэр Джон, - но вместе с тем давно никого не побеждавшее.

Сэр Джон и дон Пэдро слегка повздорили, а мне пришлось переводить Модестовичу их разговор, потому что Модестович, кроме своего и нашего, знает только латынь и греческий, а все прочие ему как-то мало интересны.

Уяснив, о чем идет речь, Модестович тут же предложил искать спасение в отступлении перед превосходящими силами противника. Услышав это, дон Пэдро презрительно скривился.

- Во-первых, перед нами не противник, а мой брат. Во-вторых, бегство – бесчестие для благородного человека. А в-третьих, в кавалерии дона Августо отборные андалузские скакуны, и нам всё равно не удастся удрать.

- Господа, - сказал сэр Джон, - у меня больше всего оснований не желать встречи с доном Августо, - но, если она неизбежна, не попробовать ли нам уладить дело так, как принято у цивилизованных людей?

- Вы имеете ввиду взятку? – оживился Модестович.

- Услышав это, дон Пэдро встревожился не на шутку.

-Не вздумайте предлагать гранду первого класса ваши жалкие гроши! Это же оскорбление третьей степени!

- Господа, - подал свой голос Гасконец, - давайте я просто вызову его на дуэль!

Дон Пэдро презрительно усмехнулся в ответ.

- Командор при исполнении служебных обязанностей не станет драться с каким-то жалким бродягой.

Услышав это, Гасконец попросил у запасливого Модестовича чернильницу и перо,    чтобы записать отложенную дуэль, а мне пришла в голову одна счастливая мысль.

- Месье, - сказал я, обращаясь к Гасконцу как можно вежливее, - простите, что отвлекаю Вас от столь важного дела, но не могли бы Вы ответить на такой вопрос: Ваш контракт ещё у Вас?

- Да, - ответил он, - я забыл его выкинуть.

- В таком случае, мсье, не будете ли Вы так любезны вписать в Ваш контракт и наши имена?

- Чтобы и вас объявили дезертирами?

- А Вы запишите нас на французскую службу. Французы сейчас союзники испанцев, а строки об испанской службе всё равно залиты вином.

- Да, действительно, смущенно сказал Гасконец, - бумага выглядит, как чёрт знает что!

- Тем лучше! – воскликнул дон Пэдро, - благородный гранд побрезгует брать в руки такую гадость. Достаточно показать издалека.

Все повеселели, а сэр Джон загрустил.

- Не забывайте про меня, - сказал он. – Командор прекрасно знает, кто я такой, а без меня вся эта авантюра теряет смысл.

Но тут Их Сиятельство подали сэру Джону очень хороший совет.

- Именно Ваше служебное положение может сыграть Вам на руку. Вы скажете, что посланы парламентером к вице-королю с тайным предложением о союзе англичан и испанцев против французов, чтобы вышвырнуть этих нахалов с занятого ими острова. Ещё Вы скажете, что в пути нарвались на разбойников и уничтожили все секретные бумаги, которые везли с собой. Благородный гранд обязательно поверит Вам на слово.

Сэр Джон повеселел, а Гасконец записал наши имена в свой контракт, а также ещё одну дуэль, на сей раз с Их Сиятельством за оскорбление французов.

Спустя малое время мы столкнулись нос к носу с командором Августо и его войском.

Судя по всему, дон Августо был хорошим командиром. Остановив конницу, он подал команду пехотинцам и те вышли вперед, взяв нас в кольцо. А дальше все пошло поначалу наилучшим образом.

Сначала командор выслушал своего брата, собравшегося на разведку в английские владения, и похвалил его за служебное рвение. Потом, узнав, что мы поступили на французскую службу, вздохнул с облегчением: ему не придется лично наказывать нас за наше плохое поведение во время предыдущей встречи, а представление во французский трибунал можно направить и после окончания военных действий.

Потом командор поговорил с сэром Джоном. Выслушав его, командор, как видно из вежливости, заговорил на английском языке. Всё это время я переводил Модестовичу содержание разговоров. Но речь командора оказалась такой изысканной, что перевести её оказалось не просто. К тому же он употреблял и некоторые испанские слова. Сказав «траст» - то бишь «доверие», потом «труз» - то бишь «истинная правда», он произнес испанское слово, обозначающее перемирие, очень похожее на наше слово «трус».

Запутавшись в этих изысках, я задумчиво повторил: «Траст, труз, трус?» И вдруг Модестович переспросил по-немецки: «Бист ду айн Файлинг?»      

К сожалению, сказал он это слишком громко. А среди солдат дона Августо конечно же было полно немецких наемников. Они стали недоуменно перешептываться между собой: «Командора Августо назвали трусом!»

Матушка Благодетельница! Разве я виноват в том, что командор Августо понимал по-немецки и обладал отличным слухом!

Он вдруг побледнел, как парусное полотно, глаза его налились кровью, он выхватил шпагу и направил её на одного из солдат. Тот показал пальцем на другого, другой на третьего. Потом они перестали показывать пальцем друг на друга и все вместе показали на Модестовича. Тому ничего не оставалось делать, как показать на меня.

Матушка Благодетельница! Ноги мои почему-то сами развернули моё тело и понесли прочь. Поскольку на моем пути стояла шеренга солдат, пришлось снять с плеча баул с нашими пожитками и махнуть им пару раз.

Перепрыгнув через упавших, я вприпрыжку понёсся по дороге, а следом бежал командор Августо, изрыгая проклятия на всех известных ему языках.

Надо признать, что благородный гранд знал языков больше, чем я, и не все его выражения были мне понятны. Но и те, смысл которых я понимал, побуждали меня уклоняться от разговора с командором.

Между тем солдаты побежали вслед за своим командиром, увлекая и нашу компанию. Вслед за пехотой поскакала кавалерия, а за ней двинулась полевая конная артиллерия, грохоча железными колесами по мощёной камнем дороге.

Как я уже говорил, дорога была очень хорошая. Деревья, стоящие вдоль неё, отбрасывали приятную густую тень, а местность вокруг радовала глаз. Короче говоря, я ничего не имел против такой пробежки. Но дон Августо, привыкший передвигаться в седле, вскоре стал уставать.

К сожалению, его солдаты, следовавшие за ним по пятам, привыкли передвигаться плотным строем. Стоило ему замедлить шаг, и они могли его просто растоптать.

Наконец он скомандовал им остановиться. Но передние отвечали ему, что не могут этого сделать, потому что на них напирают задние, а задние кричали, что они и так вот-вот окажутся под копытами андалузских скакунов, которые не отстают от них ни на шаг.

Кавалеристы в свою очередь не могли остановиться, потому что позади них неслась артиллерия. Они кричали артиллеристам, чтобы те сдержали лошадей. Но ездовые, как видно, за грохотом колес, ничего не могли расслышать и только пуще нахлёстывали своих тяжеловозов.

Тут-то до меня дошло: эта приятная для меня пробежка может плохо кончиться для других. Поэтому, увидев недалеко рощицу пальм, я резво свернул с дороги и, подбежав к самой высокой пальме, вскарабкался на неё. Сделать это с баулом на плече было непросто, но я с детства любил лазить по деревьям и успел очутиться на самой макушке раньше, чем дон Августо подбежал к пальме.

Пехота и кавалерия прибыли следом и окружили пальму плотным кольцом, и только артиллерия осталась на дороге.

Дон Августо выхватил пистолет и прицелился в меня. Увидев это, Их Сиятельство спешились и стали проталкиваться к командору сквозь толпу солдат.

Тогда я крикнул: «Ваше Сиятельство, не извольте беспокоиться. Дон Августо не будет стрелять. Я прячусь за листьями и меня плохо видно, а промахнуться на глазах у своих солдат, значит, уронить свою честь. Попробуйте договориться по-хорошему».

Их Сиятельство кивнули головой и, подойдя к дону Августо, заговорили с ним.

Поскольку беседа протекала мирно, я не стал прислушиваться, а, расположившись поудобнее на верхушке пальмы, решил немного отдохнуть и заодно оглядеться. Отсюда очень хорошо был виден безбрежный морской простор. И вдруг в этом просторе я увидел нечто такое, что явно портило этот прекрасный вид.

Я тут же попросил Их Сиятельство подняться ко мне наверх, прихватив у запасливого Модестовича подзорную трубу.

Их Сиятельство вняли моей просьбе и очень ловко поднялись наверх.

Матушка Благодетельница! Тут я должен дать некоторые пояснения. Бухта Монте Кристи очень удобна, а по обеим сторонам вдаются в море два мыса Западный и Восточный. Благодаря этим, самой природой созданным волноломам, даже в сильный шторм вода в бухте более-менее спокойна. Но эти два мыса закрывают вид на море, поэтому на них поставлены маяки, которые не только светят подходящим судам, но и подают об этом весть в город.

Я видел, как с запада приближаются к городу корабли, но не видел на маяках никаких сигналов. Об этом я и сообщил Их Сиятельству, когда Они навели на море подзорную трубу.

- Что Вы видите? – спросил я.

- Шесть бригантин идут двумя кильватерными колоннами, - ответили Их Сиятельство.

- Всё ясно, - сказал я. – Это пираты Голубой Бороды, которых в здешних водах иногда

называют флибустьерами, иногда буканьерами, а то и просто браконьерами.  Сами себя они любят называть бакунерами. Но дело не в названии, а в том, что Голубая Борода самый ушлый пират на всем побережье. Он опять выманил командора Августо из города. Сигнальщики на маяках убиты заранее. Никто не ждет нападения, а конаниры, оставшиеся в городской цитадели без прикрытия пехоты не смогут защитить и самих себя. Да только, как говорится, не всё коту масленица. Сдается мне, сейчас Голубая Борода сам свалится в ту яму, которую так старательно рыл для других.

Их Сиятельство, продолжая смотреть в подзорную трубу, улыбнулись и сказали: «Сегодня хороший день!»

Я не понял, имели ввиду Их Сиятельство хорошую погоду или возможность проверить в деле свою новую абордажную шпагу, но, видя Их Сиятельство в хорошем настроении, я позволил себе высказать некоторые свои соображения.

- Было бы неплохо, если бы дон Августо немедленно послал своего лучшего кавалериста гонцом в цитадель с приказом немедленно разводить огонь и калить докрасна пушечные ядра. Сейчас время обеденное и дымок над крепостью не вызовет подозрений. Как только пираты высадятся на берег, артиллеристы должны поднять белый флаг и всячески изображать страх и смятение, а под шумок распределить меж батареями цели.

- Пусть мушкетеры дона Августо займут позиции в садах на восточной окраине, алебардщики – в кукурузных полях с южной стороны, а кавалерия тем временем успеет доскакать до западной окраины и замкнуть кольцо. А дальше можно будет сказать Голубой Бороде – пожалуйте бриться! Только не надо спешить. Пусть пираты для начала разгромят хотя бы пару портовых кабаков, потому что неразумно связываться с такими отборными головорезами, пока они способны соблюдать дисциплину. Зато надо помнить о том, что кавалерия непременно должна ударить первой. Потому что эти головорезы и на море, и на суше дерутся как черти, но они не привыкли действовать против конных. А теперь неплохо было бы пригласить сюда самого дона Августо.

Но приглашения не понадобилось. Дон Августо, как видно почуяв недоброе, сам поднялся к нам наверх. Оказывается, благородные доны тоже умеют лазить по деревьям не хуже наших деревенских мальчишек!

Дон Августо достал свою подзорную трубу и посмотрел на море. Потом выслушал соображения Их Сиятельства о предстоящих боевых действиях. Всё это заняло всего лишь несколько минут. Потом они приготовились спуститься на землю.

Я хотел последовать за ними, но Их Сиятельство распорядились так.

- Ты должен остаться здесь. Разделившись на части, воины дона Августо не будут видеть друг друга, зато все будут видеть тебя, и ты будешь видеть всех. Как только все займут свои места, помашешь пальмовыми листьями.

Матушка Благодетельница! Как ни досадно мне было, но делать-то нечего. Их Сиятельство конны, и я пеший всё равно не смог бы за ними угнаться.

Спустившись с дерева, дон Августо тут же принялся отдавать команды. Первой пустилась в путь артиллерия, чтобы занять позицию на восточном мысу на тот случай, если какая-то бригантина увернётся от каленых ядер. Следом поскакала конница, а с ней и вся наша компания. Потом двинулась пехота.

Вскоре под моим деревом никого не осталось, кроме Модестовича и его ослика. Он, то есть ослик, улегся в тени и ни за что не хотел вставать. Не зная, как сладить с упрямым животным, Модестович стыдил его и обзывал всякими нехорошими словами, а ослик отвечал ему: «И-а, и-а!»

Надо отметить, что у этого ослика голос был не такой грубый, как у других ослов, а своё «и-а» он произносил с таким выражением, будто возвращал полученные оскорбления обратно.

Наблюдая эту презабавную сценку, я не забывал поглядывать и на море в оставленную мне подзорную трубу. И вдруг увидел, как под самым берегом со стороны востока неспешно движется к городу небольшой люгер.

Между прочим, это отличное суденышко, но сложновато в управлении, поэтому плавают на люгерах в основном англичане, и то, как правило, контрабандисты.

Пришлось как следует задуматься: это союзники Голубой Бороды или нормальные люди? Я очень внимательно посмотрел в трубу и увидел на палубе люггера стоящего рядом со штурвалом капитана.

 Даже на таком расстоянии было видно, какой он рослый и какая у него мощная фигура. Одет он был в черный, расшитый золотом, костюм, а на голове у него была странной формы шляпа. Капитан тоже смотрел на меня в трубу, и мне захотелось перекинуться с ним парой слов на языке сигналов морского флажного семафора…»

На этом сочинение послания пришлось временно приостановить, потому что, совершив полный круг в беге вдоль монастырских стен, участники забега приблизились к монастырским воротам, и лидеру забега предстояло принять решение, определявшее дальнейший ход состязания.

Между тем, по случаю праздника никого в окрестных полях не было. И только теперь на проходившей невдалеке дороге, ведущей в Синюхино, появилась бричка, и сидящий в ней солидный господин, одетый во все белое, с любопытством наблюдал подробности столь странного крестного хода.

Покаяние. Фрагмент 7

Завершив полный круг, лидер забега успешно финишировал, стремительно вбежав в распахнутые настежь монастырские ворота, и тут же затворил их за собой. Запирать ворота большим засовом одному человеку не по силам, поэтому он всего лишь накинул малую задвижку.

Что явилось причиной именно такого поступка? Возможно, ангел-хранитель пожелал уберечь монастырские огороды от окончательной погибели при продолжении забега, а заодно предотвратить возможное смертоубийство. Или бес-искуситель имел свои виды на дальнейшее развитие событий. А может быть, в тот момент они нечаянно сработали сообща? Случается иногда и такое!

Отец-Настоятель, пришедший к финишу вторым, а также прочие участники забега остановились и, тяжело переводя дух, в изумлении уставились на запертые ворота. Впервые за всю долгую и славную историю существования обители её верные защитники оказались не внутри, а снаружи родных стен, не имея возможности проникнуть внутрь.

Постепенно, когда первая усталость и оторопь стали проходить, между братией начались разговоры и стали вноситься предложения по поводу взятия родной обители штурмом: лезть ли на стены или таранить ворота?

Но тут к отцу-Настоятелю подошёл один из иноков, всегда выделявшийся среди прочей братии особыми скромностью и набожностью, и попросил дозволения попробовать открыть ворота без взлома.

Отец-Настоятель хорошо помнил обстоятельства появления в обители этого инока, который до того, как раскаяться, достиг высокого совершенства в одном, далеко не богоугодном, но широко распространенном ремесле.

Получив разрешение, он попросил всех присутствующих отвернуться, дабы видом действий своих никого не вводить в смущение и не смущаться самому.

По прошествии нескольких минут задвижка действительно оказалась чудесным образом открыта.

Отворив ворота настежь, братия почтительно ожидала дальнейших распоряжений отца-Настоятеля. Но тот почему-то не спешил. Будучи человеком умным, он ничуть не сомневался, где именно следует искать подлого беглеца, а будучи человеком от природы мягким и считая это своим недостатком, он решил на сей раз этот свой недостаток во что бы то ни стало преодолеть.

Неспешно перейдя двор, отец-Настоятель направился к дверям винного погреба, которые по случаю праздничного дня не были заперты. Остановившись у дверей, отец-Настоятель прислушался к доносившимся снизу булькающим звукам. Постояв так некоторое время, он сказал тихо, но твердо: «Принести оковы и позвать кузнеца».

Стоявшие рядом иноки невольно оробели, услышав такое приказание. Конечно, в прошлые суровые времена в обители всякое бывало, но на их памяти такие вещи уже не употреблялись.

Увидев робость подчиненных, отец-Настоятель повторил приказание как можно тверже. Потом повернулся к двери, набрал полную грудь воздуха и зычно крикнул вниз: «Неужто не стыдно?!» Ответ пришёл не сразу и очень тихо: «Стыдно» - как эхо донеслось из подвала и послышался вслед за этим звук падения человеческого тела.

По прошествии малого времени отец-Настоятель спустился в подвал вместе с кузнецом и принялся лично руководить его действиями.

- Вот тут приковать нечестивца, как раз напротив этой бочки. Левую руку пониже прикрепить, чтобы с колен подняться не мог, а правую свободной оставить, чтобы лоб мог перекрестить, если и в самом деле каяться надумает, в чем, однако, сомневаюсь.

Потом отец-Настоятель подставил под кран бочки большое блюдо и очень осторожно повернул рукоять. В сумраке подвала тотчас же разлился тончайший аромат особого монастырского вина, настоянного на сорока восьми травах по старинным рецептам. Такого вина в тот момент хранилась в подвале одна-единственная бочка, которой особо дорожили. В поддержании добрых отношений со всевозможными инстанциями именно это вино играло более важную роль, чем караси и овощи вместе взятые.

Налив полную чашу и аккуратно закрыв кран, отец-Настоятель убедился, что свободная рука нечестивца не может достать до чаши как раз два вершка. Потом проверил, как скованы ноги – не потянулся бы ногой!

- Ну вот, - довольно сказал отец-Настоятель, - судя по всему, наиболее тяжкое похмелье начнется у нечестивца как раз к вечерней молитве. Тогда и проведем душеспасительную беседу.

Приладив напоследок рядом с чашей свечу, чтобы скованный узник не только ощущал винный аромат, но и видел перед собой причину своих мучений, отец-Настоятель собрался уходить. В последний момент он вдруг почувствовал легкое беспокойство, какую-то смутную тревогу, будто было в его плане некое слабое звено. Так и не поняв причину тревоги, он постарался прогнать эти мысли прочь и поспешил заняться наконец-то праздничными хлопотами.

Конечно, праздник был подпорчен основательно. Все положенные мероприятия проводились как всегда, но за совместной трапезой обычного веселья не наблюдалось. Зато молилась братия в тот день особо истово. Каждый вспоминал скованного в винном подвале Прометея и думал с ужасом: «Не дай Бог испытать такое на собственной шкуре!»

Больше всех ужасался собственного поступка сам отец-Настоятель. Проведя большую часть жизни в обители, он, тем не менее, хорошо разбирался в некоторых тонкостях сугубо мирского существования и прекрасно понимал, на что обрек грешника. Отец-Настоятель смягчился и решил отступить от своего первоначального замысла.

Между тем скованный узник действительно испытывал муки, превышающие муки Тантала. Ибо тот герой мифологии при всех своих недостатках всё-таки не был законченным алкоголиком.

Отдав последние силы борьбе с искушением, грешник решил прекратить эту бессмысленную неравную борьбу и сдаться на милость победителя, то есть демона-искусителя. Прекрасно понимая всю мерзость своего поступка, он, тем не менее, свободной рукой снял с шеи нательный крестик и накинул его шнурок на рукоять пробкового крана. Осторожно потянул, кран слегка повернулся, и тут же в подставленную под него чашу полилась игристая струя.

Чаша сразу же переполнилась, вино растеклось по полу и заполнило небольшое углубление как раз возле колен смекалистого мерзавца. Он сразу же согнулся в продолжительном земном поклоне…

Отец-Настоятель в сопровождении отца-Казначея, отца-Эконома и кузнеца подошёл к дверям погреба и решительно отворил их. Тут же у всех перехватило дыхание. Настолько сильна была вырвавшаяся наружу волна винного аромата. Отец-Настоятель испустил короткий вопль, ринулся вниз и застыл, пораженный страшной картиной.

 Скованный, безжизненно повиснув на цепях, полулежал в огромной луже разлитого по полу монастырского вина, настоянного на сорока восьми травах.

В этой критической ситуации один лишь кузнец, пока другие хватались за головы и взывали к Богу, сохранил присутствие духа и способность действовать. Расковав узника, он вынес на свет божий не подававшее признаков жизни тело.

Все попытки привести грешника в чувство не увенчались успехом. Принесли зеркало, и оно подтвердило страшную догадку, не показав ни малейших признаков дыхания.

- Ну всё, - сказал отец-Казначей, - преставился.

- Неужто от целебного вина помер? – засомневался отец-Эконом, но тут же сам высказал мысль, - скорее от удушья. Вона сколько вина пролито. Ух, какой дух от него. Мы там пяти минут не пробыли, а у меня голова кругом пошла, и колени ослабли.

Отец-Настоятель тоже ощутил слабость в коленных суставах. Но по другой причине. Мысли вихрем пронеслись в его голове, как подведение малоутешительных итогов: пруд с карасями разорен; огороды тоже; вино, настоянное на сорока восьми травах, безвозвратно погибло. И в довершение всего грешник, отданный благодетелями на попечение отца-Настоятеля, испустил дух не без помощи самого отца-Настоятеля. Над святой обителью спустились тучи…

Ввиду чрезвычайных обстоятельств нелепой смерти отец-Настоятель порешил самолично в течение трех ночей читать над усопшим молитвы.

Новопреставившегося раба Божьего обрядили как положено в последний путь. Положили в гроб и занесли гроб в храм.

Отец-Настоятель отдал инокам, заносившим гроб, некоторые необходимые распоряжения по делам обители. Те выслушали всё со вниманием и отвечали с покорностью: «Будет исполнено, Батюшка». А когда иноки уже выходили в двери, он крикнул им вслед: «Двери заприте…» Не успел он добавить: «…винного погреба», как услышал в ответ: «Слушаемся, Батюшка», а следом лязганье запора и щелчок замка.

Ещё не поздно было исправить ошибку, пока иноки не отошли далеко. Но отец-Настоятель только махнул рукой и приступил к совершению положенных действий. Однако, как ни странно, слова молитв словно застревали у него в горле и незаметно для самого себя он начал как бы сочинять послание Богу, идущее из таких глубин души, в которые он не только никого не пускал, но и сам давненько не заглядывал.

«Господи! На всё воля Твоя и мы не вправе гневить Тебя, жалуясь на уготованную Тобой судьбу. Но как причудливы, бывают порой её повороты!

В сей скорбный час особо тяжело сознавать, что находящийся здесь усопший до самых последних минут своей земной жизни пребывал в полном неведении. Не признал он меня, а я не открылся ему, не напомнил, кто я есть такой. Сказать по правде, когда он впервые появился в обители, я тоже признал его не сразу. Столько лет прошло, как мы расстались, и как же сильно изменились мы с той давней поры. Хотя вместе с тем кое в чем остались прежними.

Господи! Ты всё знаешь и всё видишь. Ты, конечно, помнишь нашу компанию, дружную ещё в детстве – я, Филя и усопший. Кто был самым большим озорником? Усопший!  Но и мы от него не отставали. Подглядывание за голыми купающимися девками – далеко не самое большое наше озорство. О некоторых проделках даже говорить не прилично, находясь здесь, в Твоём храме. Да и без надобности это. Ты сам всё видел, всё знаешь, Господи!

Ты, конечно, помнишь, как мы, когда вошли в возраст, начали втроем за одной девушкой ухаживать, и чем это кончилось. До сих пор не могу понять, почему она предпочтение своё усопшему оказывала.

Я смолоду какой красавец был писаный. И ко всякому учению более других способен.

Что до Фили, то его, конечно, красавцем назвать никак нельзя. Зато статью – истинный богатырь. Поначалу его всё на медвежью охоту зазывали. Потом перестали звать. Потому что медведи наши, повстречав Филю в лесу, шарахались в ужасе и убегали, не приняв боя.

А вот усопший ничем, кроме озорства, смолоду не отличался.

Ты только не подумай, Господи, что я ропщу. Но до сих пор странно: если заводилой в нашей компании всегда бывал усопший, то почему же за все проделки наши больше всех драли меня?

Однако извини, Господи, отвлекся я. Короче говоря, соперничество наше чуть не довело нас до греха. Вражда меж нами могла начаться. Тогда девушка, чтобы не допустить этого, испытание нам назначила.

Ты видел, Господи, как это происходило. И чем кончилось, и как долго потом все окрестные деревни над этим случаем потешались. Воистину смех и грех получился!

 Да только выигрыш в том испытании ничего усопшему не дал. Забрали его в солдаты, да и на войну отправили. После чего о нём все эти годы не было ни слуху, ни духу.

Тем временем с Филей вона какая беда приключилась. Угораздило его в Сибирь загреметь!

 И только в моем случае поговорка «что ни делается – всё к лучшему» верна оказалась. Потерпев неудачу в делах любовных, оставил я мирские занятия и ступил на духовную стезю, по которой далеко продвинулся.

Ты, Господи, не подумай, что я горжусь. Я всего лишь благодарен Тебе за то, что так высоко поднял меня, чьё происхождение самое простое…»

Тут отец-Настоятель осёкся на полуслове и замер с открытым ртом, напряжённо вслушиваясь в тишину слабоосвещенного храма. Ему почудилось, будто слышит он тихие музыкальные звуки. Постояв так некоторое время и решив, что это ему всего лишь померещилось, отец-Настоятель перевёл дух и продолжил своё обращение к Богу.

«Господи! Рискуя показаться занудливым, повторю ещё раз: мы не вправе гневить Тебя, жалуясь на уготованную Тобой участь. Но всё-таки странно и непонятно, почему усопший после стольких приключений на чужой стороне вернулся на родимую сторонку для того, чтобы принять столь нелепую смерть, так и не успев раскаяться? Уж ему-то каяться было в чём!

Конечно, не виделись мы с ним все эти годы, но из бесед с Их Сиятельством я кое о чём осведомлен. Поэтому позволю себе на правах старого товарища усопшего и помня свою оплошность, приведшую к его гибели, походатайствовать перед Тобой о дальнейшей участи его грешной души.

А начинать, конечно, надо с вопроса о том, насколько повинен усопший в семи смертных грехах, которые потому-то так и названы, что ведут к духовной смерти, не оставляя душе надежд на спасение. Высокомерие, скупость, сладострастие, гнев, чревоугодие, зависть, праздность.

Как известно, высокомерие не зря названо первым, ибо это главная причина всех раздоров между людьми, хотя, конечно, есть и другие. Но этого мало. Высокомерие подстрекает человека (страшно даже сказать) на непочтительность к Тебе!

Был ли усопший высокомерен? С лёгким сердцем отвечу: «Нет!» Чего не было, того не было.

Был ли усопший скуп? О, Господи! Как можно назвать скупым того, кто в любой момент готов пропить последние штаны?

Был ли он сладострастником? Скорее, да. Но Ты же знаешь, Господи, как трудно порой устоять перед таким соблазном. К тому же, насколько я могу судить, как правило, соблазнял не он, а его соблазняли. Да и осталось всё это в таком далёком прошлом, что стоит ли теперь вспоминать?

Был ли усопший гневлив? Подраться, конечно, любил. Но не по злобе!

Был ли завистлив? Ни в коем случае! Не так-то просто сыскать меж людей того, кто менее его этому подвержен.

Был ли он праздным? Опять же нет, скорее, наоборот, не в меру деятелен.

Итак, Господи, остается одно лишь чревоугодие, под которым подразумевается и пьянство тоже. Но Ты же знаешь, Господи, что смолоду он таким не был. Это, наверное, его там, в дальних странах нехорошие люди испортили…»

Отец-Настоятель снова осекся и замер, вслушиваясь в ночную тишину. Теперь его обострившийся до предела слух вполне явственно уловил тихие музыкальные звуки непонятного происхождения.

Отец-Настоятель торопливо перекрестился. Хотя в храме было прохладно, на лбу его выступил пот, а рука, совершавшая крестное знамение, слегка дрожала. Было от чего! Он постарался прогнать прочь нехорошие мысли, но они против его воли так и лезли в голову, и ничего с этим нельзя было поделать. Уж больно страшные предания о здешних местах в старину сложены были. Предания, не похожие ни на какие другие, казались от этого особо зловещими. Рассказы об этих сказочных событиях, слышанные ещё в детстве, накрепко врезались в память.

Случилось это в те времена, когда пришли на русскую землю три брата – Рюрик, Твусон и Синеус, а вместе с ними некоторое количество их соплеменников.

Здешние места во владение Синеусу достались. Поскольку нравы в те времена были на удивление простые (не то, что сейчас), а свободной земли сколько хочешь, местные обыватели поладили с пришельцами вполне мирно. Но неприятности, как это часто бывает, подкрались с совершенно неожиданной стороны.

Вместе с людьми на эту землю из дальних заморских стран существа пришли природы нечеловеческой: всяческие эльфы, тролли, гоблины, гномы и прочая западная нечисть. Причины, побудившие их совершить такое путешествие, так и остались никому неизвестны. То ли не захотели расставаться с теми, к кому привыкли, то ли там, в Европе христианские проповедники донимать их стали. Сейчас это уже не важно. Важно другое.

Не обошлось у пришлой нечисти без хорошей потасовки с местными лешими, кикиморами и всяческими анчутками. Битва была знатная. Но кончилась безрезультатно, потому что силы оказались равны.

Тогда порешили от каждой стороны выставить поединщика. Чей победит – вот тогда и видно будет, кто круче, наши или не наши, и кто кому подчиняться должен.

 Что бы действовать наверняка, пришельцы заморские решили схитрить. Срочно из заморских стран дракона огнедышащего вызвали.

Но и наши оказались не лыком шиты и обратились за помощью к ближнему зарубежью. Помощь прибыла вовремя и именно такая, какая требовалась. Заморский дракон, хоть и огнедышащий, но об одной голове. А из наших рядов Горыныч вышел о трех головах.

Заморский дракон, завидев такое диво, собственным пламенем поперхнулся, а нашим пришлось признать, что такой поединок никак нельзя назвать честным.

Тогда порешила наша и не наша нечисть вместо войны начать мирное соревнование: кто лучше над людьми подшутит, и кто больше людям пакостей наделает.

А дальше такое началось, что те люди, которые вместе с Синеусом пришли, поспешили из этих мест убраться в более спокойные, типа тех, где войны идут с какими-нибудь соседними государствами.

Но вот что интересно. Прямые потомки Синеуса спокойно продолжили проживать в тех краях. Их нечисть почему-то не трогала.

Что же оставалось делать нашим обывателям? Неохота им было покидать родную землю. Да и где гарантия, что, сделай они это, а нечисть не двинется вслед за ними? Но и так жить дальше тоже невозможно было.

Пришлось прибегнуть к крайнему средству. Поскольку до всеобщего крещения было ещё далеко, делами духовными в то время заправляли волхвы. Посовещавшись между собой, порешили они наложить на нечисть древнее страшное заклятие, хотя понимали возможные последствия своего поступка. Так оно и вышло.

Поначалу заклятие подействовало, и нечисть притихла. Но потом волхвы утратили над ней контроль. А потом и самих волхвов не стало. На их место православные батюшки заступили. Да толку от батюшек в этом вопросе ещё меньше было.

С тех пор если кто, находясь на проселочной дороге, али в чистом поле, а тем более в тёмном лесу, вдруг услышит тихие музыкальные звуки непонятного происхождения, или нечто, похожее на пение, сопровождаемое стонами, бежать должен с этого места, сломя голову и не жалея ног, пока то и другое цело.

Обуздать тёмную силу удалось только тогда, когда по совету преподобного Петра и при его, пусть не прямом, но деятельном участии была основана святая обитель.

Но в том-то и дело, что обуздать – не значит ликвидировать, и рецидивы иногда случались. Отец-настоятель однажды сам побывал в такой передряге. Не иначе в тот раз Господь простёр над ним свою длань и уберёг от ужасной гибели.

Теперь, вслушиваясь в звуки, которые становились всё отчетливее, отец-Настоятель вдруг почувствовал, как робость его сменяется праведным гневом, ибо ни разу ещё не слышал он, чтобы подобная мерзость творилась не где-нибудь, но в Божьем храме!

Отец-Настоятель воздел руки и громко произнёс:

- Господи! Ты видел, как позорно бежал я из винного погреба, убоявшись встречи с нечистым. Но здесь, в храме Твоем, на своей, то есть на Твоей территории, клянусь Тебе: не сойду с этого места, что бы не случилось!

Произнеся клятву, отец-Настоятель умолк и снова прислушался. И вдруг явственно различил тихий вздох. Да и музыкальные звуки, слышимые до этого, чем-то походили на тихие стоны, которые издает человек во время тяжёлого тревожного сна.

Отец-Настоятель почувствовал, как лоб его вновь покрывается испариной –, звуки исходили из гроба с усопшим! 

- О, Господи!… - После этого невольного выкрика отца-Настоятеля голова усопшего дёрнулась, потом зашевелилось тело, он приподнялся и сел в гробу.

В тот же момент отец-Настоятель тоже сел, точнее, грохнулся на пол.

От этого звука глаза мертвеца открылись, и он стал испуганно озираться вокруг. Заметив отца-Настоятеля, мертвец принялся суетливо выбираться из гроба, путаясь в просторном саване.

На своё счастье отец-Настоятель отличался не только остротой, но и быстротой ума. Поэтому, пока мертвец выбирался из гроба, он сумел сообразить простую вещь: пути к отступлению отрезаны, ибо двери храма заперты по его же собственному неосторожному распоряжению. Именно это спасло отца-Настоятеля от страшного греха клятвопреступления.

Рука отца-Настоятеля сама собой скользнула в карман, где среди прочих полезных вещей, нашелся и кусочек мела. Дрожащей рукой он принялся выводить на полу замысловатую линию, стараясь придать ей форму окружности и судорожно приговаривая: «Свят круг, спаси, свят круг, спаси!» Он успел замкнуть линию, но это простое и надежное средство почему-то не остановило мертвеца. Зловещая фигура в белом саване приблизилась вплотную, но всё дальнейшее выглядело очень странным. По крайней мере, странным для восставшего из гроба покойника.

Дрожа не хуже отца-Настоятеля, он почтительно поклонился и, слегка заикаясь, спросил: «Отец-Настоятель, это Вы? А это я,… но как я сюда попал?» Внимательно приглядевшись к отцу-Настоятелю и заметив его очумелый взгляд, покойный спросил с ещё большим почтением: «У Вас всё в порядке? Может быть, нужна моя помощь?»

Отец-Настоятель, в свою очередь внимательно приглядевшись к своему собеседнику, наконец-то понял: перед ним не мертвец, а вполне живое, хотя и очень противное существо.

Между тем, мнимо усопший смиренно опустился на колени и попросил об исповеди и причастии, а отец-Настоятель с грустью понял ещё одну простую вещь: в его распоряжении остается одно-единственное средство избежать дьявольского искушения отправить мнимого покойника обратно в гроб на сей раз по-настоящему…

В положенный час иноки отворили двери храма и застыли на пороге в смущении и изумлении.

Гроб был пуст. В воздухе храма, смешиваясь с запахами свечей и ладана, витал густой аромат церковного кагора, предназначенного для причастия братии. А в очерченном на полу круге мирно похрапывали отец-Настоятель и кающийся грешник, исповедованный и причащенный отцом-Настоятелем самым тщательным образом.

Покаяние. Фрагмент 8

В стенах маленького круглого помещения, сложенных из крупных необработанных камней, имелось четыре похожих на бойницы оконца, выходящих на четыре стороны света. Обстановки не было, но по окружности стен устроен узкий настил, собранный из толстых досок. Под тем оконцем, в которое в это время заглядывал месяц, расположился ночной писатель. Но прежде, чем приступить к делу, он в очередной раз перечитал письмо, полученное накануне от милого внучека, не переставая умиляться на те места его, которые особо грели душу и заставляли сердце биться сильнее.

«…ах ты, старый пердун! Что за гадости ты мне пишешь? У меня к девушке Катеринке чувства чистые, а ты чему меня учить вздумал? И вообще! Мы, нынешнее молодое поколение, народ образованный и прекрасно понимаем простую истину: свобода нравов, как и всякая другая, предоставляется человеку не для того, чтобы другого человека, в данном случае женщину, сграбастать в охапку для удовлетворения своих низменных инстинктов. Как видно, свет высоких истин остается недоступен твоему непросвещенному уму. Это первое. Второе: прекрати играть со мной в дурацкие детские игры в дурацкие пиратские клады. Я уже достаточно взрослый и эти твои байки о кладах меня мало интересуют. А твои мечтания покуситься на золото несчастных индейцев звучат постыдно и безнравственно. И вообще. Все твои россказни о военных и заморских приключениях кажутся мне подозрительными. Во-первых, ты постыдно сдался в турецкий плен, в то время как наши доблестные войска, по обыкновению своему, одерживали славные победы. Во-вторых, ты был пиратом, плавал под черным флагом с черепом и костями, чего ни один порядочный человек позволить себе не может. Ты, кстати, часто ли бывал трезв во время живописуемых тобой приключений? Врешь ты или нет, но ты хотя бы хорошо помнишь, что с тобой происходило на самом деле? Возможно, кое-что из пережитого тобой действительно заслуживает внимания, но впредь рассказывай только о тех редких моментах, когда сами обстоятельства надежно ограждали тебя от твоей пагубной привычки к спиртному. Например: твое двухлетнее пребывание на необитаемом острове. На таких островах действительно могут быть спрятаны кое-какие клады. Кстати, будучи человеком от природы проницательным, я чувствую, что ты что-то не договариваешь о своей робинзонаде. А еще мне странно - кто учил тебя читать по-английски? Научиться разговорному языку самостоятельно может и малоразвитый человек, но овладеть языком письменным можно только с помощью достаточно грамотного наставника.

Ну ладно, дед, возможно, я излишне строг с тобой. Допускаю - ты не так уж виноват в том, что свет просвещения не коснулся твоего темного ума.

У меня к тебе дело. Я уже писал тебе о нашем любимом профессоре Превознесенском. Мы с ним довольно близки. Как-то раз я рассказал ему кое-что из наших старинных преданий, которые показались ему любопытны, и он пожелал посетить наши края и лично разобраться в подробностях. На время летних каникул он отправился к вам в этнографическую экспедицию для сбора местного фольклора. Перед этим профессор попросил меня порекомендовать ему местных обывателей, наиболее с фольклором знакомых. В числе прочих я рискнул назвать тебя. Теперь жалею. До меня вновь дошли слухи о твоем пьянстве. Только попробуй опозорить меня перед профессором, представ перед ним в непотребном виде! Тогда я сам возьмусь за твое воспитание. Так возьмусь, что мало не покажется! А впрочем, почему бы мне не начать понемногу заниматься твоим образованием прямо сейчас? Взять хотя бы тот рассказик из детского журнальчика, который ты привез с собой из Англии. Автор его вовсе никакой не капитан Кеннот, это всего лишь псевдоним. Фамилия автора Стивенсон. Кроме этого детского рассказика он писал вполне серьезные произведения. Кстати, его отец был очень полезным для общества человеком. Будучи строителем морских маяков, он изобрел для них новые огни, которые у нас называют проблесковыми, а в просторечье – мигалками».

Дочитав письмо до конца, ночной писатель принялся сочинять ответ.

«Здрав будь, милый внучек! Вновь к тебе твой дедушка с приветом! Прежде всего, позволь заверить тебя в том, что твой дедушка никогда не опозорит тебя вообще, а тем более перед лицом любимого тобой профессора. Уж ежели он соизволит порасспросить меня о нашей старине, о наших обычаях и суевериях, я такого ему понарассказываю, что он ахнет.

Ну вот взять хотя бы то словцо, которым ты дедушку в своем письмеце обозначил. Ты только не подумай, будто дедушка на это обидеться может. Дедушка уже старенький, случается с дедушкой и такой грех. А словцо это и по звучанию, и по смыслу схоже со словом трескун. А ты знаешь сам, внучек, что словом трескун у нас Морозушко величается. Ты же внучек слышал, как иной раз в зимнюю стужу и льдины на реке, и деревья в лесу, и даже бревна в избе звонкий треск издают. Вот поэтому-то если кому из наших мужичков по зимней поре приспичит большую нужду справить, то стараются делать это как можно тише, дабы Морозушко не подумал бы, будто его передразнивают, да не обиделся бы. Обязательно о том твоему любимому профессору расскажу. При этом предстану перед ним во вполне потребном виде, потому что именно сейчас новые обстоятельства моей жизни надежно оградили меня от моей пагубной привычки к спиртному, чего нельзя сказать о моем пребывании на необитаемом острове. Но я же не виноват в том, что на этом острове рос в изобилии сахарный тростник – растение, из которого можно извлечь много всякой пользы. Конечно, разум у дедушки тёмен, зато соображалка работает хорошо, и мне не составило труда научиться извлекать из этого тростника нужную мне пользу. Поэтому, когда к моему острову подошел «Блэк Спирити» и меня взяли на борт, расставался я с островом не без некоторого сожаления. При этом я с удивлением узнал, что провел на острове целых два года. Но это потому, что в тех краях не заметно разницы между временами года, а вести точный счет дней мне было ни к чему. Так что, милый внучек, расскажу я лучше о своем пребывании в плену, где обстоятельства оградили меня от моей пагубной привычки как нельзя лучше. Но перед этим позволю себе попробовать оправдаться и за плен, и за те прегрешения, которые отяготили мою и без того грешную душу во время плавания на «Блэк Спирити».

Рискуя показаться занудливым, повторю еще раз то, что уже высказывал раньше. Любуясь нашими славными победами над турками, не следует забывать одну простую вещь: войска наши, воюя на землях, населенных преимущественно христианскими народами, старались не заходить туда, где в основном мусульмане живут. И, слава Богу! Иначе неизвестно, в чьи паруса мог подуть ветер. А то, что я после взрыва артиллерийского боеприпаса очнулся в гостях у турок, то на то была воля Божья, а её, как известно, не обсуждать, а выполнять надо.

А теперь скажу пару слов о том, как я стал джентльменом удачи. Случилось это не сразу. Когда меня взяли на борт «Блэк Спирити», это был не буканерский, а каперский корабль. Ты, внучек, скорее всего сам знаешь, о чем идет речь, но на всякий случай кое-что напомню.

В культурных странах, населенных просвещенными народами, во время военных действий разрешается людям благородным и состоятельным покупать каперский патент и снаряжать на свои средства корабль с командой и капитаном. Потом корабль должен отправиться в свободное плавание для нанесения как можно большего вреда противнику. Но, оказавшись на «Блэк Спирити», я очень быстро убедился в том, что на деле это не всегда бывает так.

Дело в том, что капер имеет законное право не только нападать на противника, но и останавливать торговые суда своей страны и забирать у них всевозможные припасы и даже матросов их команды для пополнения собственной. Именно этим в основном промышлял «Блэк Спирити», стараясь держаться подальше от судов противника - поближе к своим. А если и сближались с противником, то в основном для того, чтобы продать ему излишки изъятых припасов. Короче говоря, народная мудрость «Лучше за рубль дурака поваляю, чем за два поработаю» известна не только нашему народу, но и другим народам тоже. Но есть и другая мудрость: «как веревочка ни вейся, а конец будет».

Однажды ранним утром, когда темно было почти как ночью из-за густого тумана, клочья которого плыли над морской водой, я вдруг услышал звуки далекой канонады. Встревожившись, тут же принялся будить товарищей, и вскоре мне удалось привести в чувство некоторых из них, которые были более-менее трезвы. Посовещавшись, мы решили разбудить капитана.

Один из нас остался на палубе, чтобы зачерпнуть несколько ведер забортной воды, а остальные спустились в капитанскую каюту и общими усилиями выволокли капитана на палубу. Примерно после десятого ведра, вылитого на голову, капитан начал подавать признаки жизни, то есть ругаться на всех известные ему языках, а знал он их не мало.

Соблюдая субординацию, мы терпеливо ждали, пока запас его красноречия иссякнет, и продолжали лить воду. После пятнадцатого ведра капитан очухался окончательно, и мы со всей возможной вежливостью предложили ему обратить внимание на артиллерийскую пальбу, которая постепенно приближалась к нам.

Капитан навострил уши и, будучи очень опытным моряком, сразу же определил: это столкнулись королевский фрегат и золотой галион. Так называли испанские галионы, перевозившие через океан золото, добытое в Новом свете.

Королевский фрегат – грозный корабль, а на золотые галионы ставят самые лучшие пушки, а к пушкам самых лучших канониров. Конечно, капитан все это знал, и, думается мне, он в тот момент вспомнил народную мудрость: «когда дерутся кони, плохо бывает ослу, который попадает между ними». Поэтому капитан выругался особо омерзительно и приказал ставить паруса и поскорее убираться отсюда.

Через некоторое время большая часть команды сумела подняться на ноги, и мы уже готовы были выполнить приказ, но вдруг пальба стихла. Мы решили, что у них дело дошло до абордажа, и наше волнение постепенно улеглось. Как оказалось, это была ошибка.

 Мы уже собирались открыть новую бочку рома, чтобы продолжить делать тоже, что и вчера, как вдруг за нашей кормой послышался плеск воды, человеческие голоса, еще какие-то звуки, и из тумана медленно выплыла огромная туша фрегата. Даже при такой плохой видимости можно было разглядеть, что его рангоут и такелаж пребывают не в лучшем состоянии. На носу фрегата стоял командир, а наш капитан вышел на нашу корму.

После короткого обмена ругательствами, в котором командир ничем не уступил капитану, наш капитан доложил, кто мы такие, а командир, не вдаваясь в подробности, рассказал, как в самый важный момент боя, когда он выполнял поворот через оверштаг, цепные ядра галиона порвали кливера, и поворот не удался. После чего галион скрылся в тумане.

Рассказывая это, командир рычал от злости. Его можно понять. Команды каперов десять процентов добычи отдают королю, остальное делят между собой. Но и экипажи военных кораблей имеют законное право немалую часть захваченного положить в свои карманы. Случайно наткнуться в таком тумане на такую добычу и упустить её!

Командир заявил, что продолжит преследование во что бы то ни стало, галион тоже получил повреждения и не сможет уйти далеко, а туман скоро должен рассеяться, поэтому командир срочно потребовал у нас все необходимые для ремонта материалы, помощи в ремонте и людей для пополнения команды взамен убитых и раненых. Он имел на это законное право, но кому из наших после столь сладкой жизни была охота идти в военную службу?

Выражая протест, кто-то сгоряча пальнул в командира из крупнокалиберного мушкета. Командир не пострадал, но от его красивой шляпы полетели клочья. Хорошо, что фрегат был у нас по корме и не мог дать бортовой залп. Только два его курсовые орудия послали в нас свои ядра. Они разворотили нам ахтерпик, но рулевое устройство осталось целым. Еще не смолк грохот выстрелов, а мы уже как сумасшедшие бросились на реи.

Воспользовавшись туманом, мы улизнули от фрегата, но после этого случая нашему капитану оставалось только одно: взять свой каперский патент, висевший на переборке его каюты и перевесить на гвоздик в матросском гальюне, потому что ни на что иное он уже не годился. А для всех нас из всего множества морских дорог оставалась теперь открытой одна-единственная - прямиком в джентльмены удачи.

А теперь, милый внучек, расскажу о своем пребывании в плену. Хотя, может быть, рассказ об этом тебе будет не вполне приятен? Тогда расскажу самое примечательное.

Как тебе известно, милый внучек, твой дедушка бывалый моряк. Но я не всегда был таким. Всему надо учиться. Именно там, в плену, я начал постигать морское дело, плавая гребцом на доске – так в просторечье называется галера.

Та галера, на которой я погремел кандалами, была не простая. Ее называли штрафной. Но это, конечно, в шутку. Потому что, если сравнивать эту галеру с нашими штрафными ротами, в одной из которых дедушка успел отметиться до того, как попал на войну, то сравнение будет не в пользу роты.

Галера плавала где-то у берегов Африки и несла дозорную и таможенную службу. На каждом весле сидело по два человека. Один из них человек простой, как правило, из наших пленных солдатиков, которые покрепче да поздоровее с виду. А вот второй – человек не простой, а из каких-нибудь знатных пленников из Европы, за которых турки надеялись получить богатый выкуп.

Почему их собрали на галеру, а не держали в обычной кутузке? Думается мне - не для того, чтоб предоставить им возможность дышать свежим морским воздухом, а просто предосторожности ради, опасаясь, чтобы кто-нибудь из пленников не догадался вместо выплаты выкупа подкупить стражу, что обошлось бы намного дешевле. На галере, постоянно болтающейся в море, такой фокус не пройдет!

За все время моего пребывания на доске у меня сменилось несколько напарников. Все они поначалу фырдыбычились и воротили от меня нос, но, будучи людьми просвещенными, быстро уясняли, что сюда они попали не на бал в дворянском собрании и не на заграничный курорт, и становились очень милы и просты в общении. Правда, грести никто из них так и не научился, и мне, как и другим пленным солдатикам, приходилось просить господ держаться за весло только для виду и не мешать грести. Конечно, это было тяжело, зато нашу галеру никогда не посылали в бой.

Вот так мы и жили: одни гребли, другие от нечего делать заводили светские беседы. Именно тогда я начал изучать иностранные языки. Хотя поначалу это было очень даже непросто, зато потом, когда научился понимать чужую речь, узнал от этих господ много любопытного и теперь мне временами бывает жаль, что мое пребывание на галере закончилось столь неожиданным образом. А началось это вот с какого события.

Однажды у нас на доске появился удивительный пленник. С ним все было не так, как с другими. По внешнему виду он явно не был европейцем.

Стражники, доставившие его, обращались с ним уважительно. Начальник над гребцами, которого у мусульман называют арраис, чуть было не склонился перед ним в поклоне, но вовремя спохватился. А сам пленник выглядел бодро и весело, и взгляд его был не испуганным и удрученным, а скорее слегка насмешливым.

Как раз в это время, то ли по воле Аллаха, то ли по воле нашего Бога, за очередного моего напарника был заплачен выкуп, и, как выражаются культурные люди, у меня освободилась вакансия. Так я обрел нового напарника, того самого Омара, о котором уже писал.

 Он оказался очень милым и обходительным человеком. Мы с ним быстро нашли общий язык. В том смысле, что он знал на удивление много языков, да и я кое-чего нахватался у своих напарников. Ну, а усваивать каждое турецкое слово арраиса было и вовсе легко, потому что слова он частенько подкреплял делом – ударами плетки.

 Только ты, милый внучек, не подумай, будто наш арраис был злыднем. Дело не в этом. Ну, сам посуди: явится какое-нибудь начальство с проверкой, а у гребцов на спинах ни одной царапины. Не порядок!

Но вернемся к Омару. В первый же день он рассказал мне свою историю, которая ему самому казалась скорее забавной, чем грустной. Человек он был очень богатый и знатный, и хорошо образованный, но, рано лишившись родителей, не получил такого воспитания, какое бережет человека от поступков, которые никак нельзя назвать богоугодными.

Короче говоря, он частенько путал свой гарем с чужими и, в конце концов, Аллах решил Сам восполнить пробелы в его воспитании, вынудив одного обманутого мужа вернуться домой в самый нежелательный для Омара час.

Хорошо ещё, что он не успел приступить к тому, ради чего проник в чужой дом, и не было повода винить обитательниц гарема. А вот самому Омару быть бы по мусульманскому закону побитым камнями, но род Омара вел свое происхождение от Пророка, а по тем же законам потомков Пророка казнить не принято. Судить Омара могли только такие же, как он сам потомки Пророка, и приговор, конечно же, был легким – несколько месяцев каторжных работ. А после суда Омара отправили именно на нашу галеру, в шутку названную штрафной.

Думается мне, что судьи при вынесении приговора не забывали о том, что в следующий раз по воле Аллаха они могут поменяться местами, и уже Омар будет судить кого-то из них.

Короче говоря, милый внучек, у других народов, как и у нас - рука руку моет. И вообще между мусульманами и христианами не так уж много различий, как может показаться на первый взгляд.

Пожалуй, приведу тебе такой примерчик. Во время наших бесед Омар частенько вспоминал стихи мудреца Омара Хайяма и однажды прочел такой:

Я пьяным встретил на пороге кабака
С молельным ковриком и кубком старика.
Мой изумленный взор, заметив, он воскликнул:
Смерть ждет нас впереди, давай же пить пока!

Вот как! Оказывается, и у мусульман нравы не всегда и не везде были такими уж строгими. Я рассмеялся, и арраис тут же плетью напомнил мне, что гребцам смеяться не полагается. Переждав, пока пройдет первая боль, я прочитал Омару наш российский стишок.

Выпьем водки, выпьем тут,
На том свете не дадут,
Ну, а, ежели, дадут,
Выпьем там и выпьем тут!

Теперь уже засмеялся Омар, и арраис, как видно по рассеянности, протянул плеткой его и очень испугался своей оплошности. Но Омар – человек простой. Перетерпев первую боль, он прочел еще один стишок мудреца Хайяма.

Тут придется кое-что пояснить. Дело в том, что у каждого народа свои суеверия. Так, например, кто-то думает, что Земля наша на трех слонах держится, кто-то, что на трех китах, а по мусульманским суевериям Землю подпирает холкой огромный бык. Ну, а про знаки небесного зодиака ты и сам знаешь.

Один телец на небесах
Другой земной поддерживает прах.
А между двух тельцов
Какое множество ослов
Пасет Аллах!

Вот какой стишок прочел мне Омар, весело поглядывая на трясущегося от страха арраиса.

Но всему хорошему бывает конец, и в один из дней у меня появился новый напарник. Но перед этим Омар оказал мне услугу, которую действительно трудно переоценить.

Рядом со мной из скамьи, на которой мы сидели, начал вылезать один из гвоздей и временами причинял мне некоторые неудобства. Я пытался забивать его обратно звеньями своей цепи. Но он вылезал снова. Тогда Омар посоветовал мне вытащить гвоздь. Это оказалось нелегко, но, в конце концов, получилось.

Омар тут же забрал гвоздь у меня и, сунув его между звеньями своей цепи, очень ловко слегка загнул и расплющил его кончик. Потом он вставил гвоздь в замок, смыкающий цепь со вбитым в палубу крюком, и одним движением отомкнул его. Потом предложил мне сделать тоже самое. У меня это получилось не сразу. Но дело было ночью, нас никто не видел, и спешить нам было некуда. Когда я усвоил уроки Омара, он посоветовал мне вставить гвоздь на место. Поскольку кончик его был слегка расплющен, теперь он смирно сидел на своем месте и не беспокоил меня. Зато я всегда мог достать гвоздь, поддев краем своих кандалов.

Мой новый напарник являл собой противоположность Омару. Вот только обращались с ним тоже бережно. Это был здоровенный африканец. Он постоянно скалил огромные зубы и зыркал глазами по сторонам, словно выискивал жертву. Его не просто приковали, как всех, но и соединили со мной одной цепью. Днем он со мной вообще не разговаривал, а в первую ночь заявил мне, что убьет меня с большим удовольствием. Во вторую ночь он объяснил, как это сделает – загрызет зубами, которые были у него, пожалуй, даже покрупнее, чем у той кобылки, на которой наша Матушка Благодетельница любит совершать поутру верховые прогулки. В третью, безлунную темную ночь он оказался более разговорчив, и сказал примерно так: он никогда бы не доверился белому человеку, но к этому его вынуждают сложившиеся обстоятельства.

Я попросил его дать пояснения, и он пояснил: скорее можно верить гиене и шакалу, крокодилу и змее, тарантулу и скорпиону, но не белому человеку. Однако сегодня ночью он задумал бежать, а наши руки скованы одной цепью. Отсечь мою руку ему нечем, а перегрызать ее зубами – на это уйдет слишком много драгоценного времени. Поэтому ему придется взять меня с собой.

Я еще раз попросил моего напарника дать более подробные пояснения. Он пояснил.  Его зовут Чака-Вака. Он происходит из царственного рода. После внезапной смерти отца он должен был стать царем своего народа. Но тут на них напали белые негодяи. Они стали убивать и забирать в рабство его людей. Не успев собрать войско, Чака-Вака выступил на защиту своего народа со своей личной дружиной. Сражение оказалось неудачным. Он приказал своим воинам отступать, а сам остался прикрывать отступление. Он желал встретить смерть так, как подобает царскому сыну, но Духи Хранители народа почему-то рассудили иначе. Чака-Вака попал в плен, но, разумеется, не сказал белым негодяям, кто он такой. Поэтому его продали в рабство туркам как простого воина. Однако турки оказались не такими простофилями и, заподозрив неладное, поместили Чаку-Ваку на штрафную доску до выяснения личности.

Милый внучек! До сих пор не знаю, как Чака-Вака обмозговал свой побег и почему вышло так, а не иначе, но, когда саженях в ста от нас обозначилась во тьме рыбацкая лодка, Чака-Вака заявил, что сейчас он выдернет из палубы крючья, за которые мы прикованы и мы должны будем осторожно спуститься в воду. Тут я позволил себе полюбопытствовать, приходилось ли Его царскому Величеству работать плотником? Я плохо расслышал, что прорычало в ответ Величество, но суть высказывания была такова: цари плотниками не работают!

Я не стал указывать Его Величеству на некоторую неточность Его высказывания, но намекнул на то, что сам я достаточно плотничал и знаю, что если пытаться выдернуть эти крючья из рассохшейся древесины, раздастся такой треск, который услышат не только на нашей галере, но и на соседних судах тоже.

Чака-Вака потянул за цепь и тут же убедился в моей правоте. Обеспокоенный арраис прошелся между скамьями, но, не заметив ничего подозрительного, удалился, даже не хлестнув никого плетью. Возможно, он подумал, что кто-то издал во сне слишком громкий звук.

После этого Чака-Вака сидел удрученный, и, как показалось мне, глаза его стали влажными. Тогда я поспешил вытащить свой гвоздь и, вспомнив уроки Омара, отомкнул наши замки.

Чака-Вака в знак благодарности так стиснул мою руку, что она онемела и отошла только в воде, когда мы осторожно спустились с борта по нашему веслу. Добравшись вплавь до лодки, Чака-Вака почему-то не спешил подниматься на нее, хотя с виду это действительно была обычная рыбацкая лодка, стоявшая на якоре, а парус на ее единственной мачте был убран на верхнем рее.

Приказав нескольким находящимся на лодке людям отойти на нос, Чака-Вака поднялся на лодку с кормы. Я тоже. Мы встали под мачтой, Чака-Вака завел с рыбаками разговор на неизвестном мне языке, и в голосе его слышалось недоверие. Его беспокойство передалось мне, и вот тут-то меня осенило: на этой лодке не пахнет протухшей рыбой!

На этом месте, милый внучек, могли бы закончиться мои заморские приключения, но то ли Бог наш, то ли Аллах, а может быть оба вместе, заставили меня задрать голову вверх, поскольку протухшей рыбой вдруг пахнуло сверху. И что же я увидел? На рее вместо паруса была приторочена рыбацкая сеть, и сейчас она медленно разворачивалась и падала на нас!

Откуда только взялась прыть – подхватив Величество под микитки, я из всех сил бросил Его вперед. Моя спина затрещала не хуже, чем те доски, из которых Чака-Вака пытался выдернуть крючья, поскольку весил он не меньше полугодовалого бычка, но замысел мой удался, и Величество повалилось прямо в объятия ложных рыбаков, уронив их на дно лодки. А в сетке остался один я…»

На этом месте ночной писатель прервал свое занятие. Его чуткий слух уловил тихий свист, доносившийся снаружи и снизу. Он осторожно выглянул в окно. Это окно являлось бойницей самого верхнего этажа башни, возвышающейся у одной из монастырских стен, против которой тянулась гряда холмов, поросших густым лесом. Башню построили в давние времена как сторожевую вышку для наблюдения за той стороной, с которой коварный враг мог незамеченным приступить к монастырским стенам. Маленькое круглое помещение, в котором ночной писатель продолжал свои литературные опыты, служило когда-то местом для отдыха караульных, посменно дежуривших на верхней площадке башни.

Башня уже долгое время простаивала без дела, пока отец-Настоятель, потерпев неудачу с заточением наглого пакостника в подземелье винного погреба, не пришел ко вполне логичным выводам.

 Заключая узника в подземелье, невольно помещаешь его поближе ко врагу рода человеческого, обитающего где-то там, в подземном мире. Не лучше ли будет в воспитательных целях помещать узника как можно выше, поближе к небесам, поближе к Богу? Такое решение действительно выглядело вполне логичным…

Узник, внимательно вглядевшись в ночную тьму, различил за монастырской стеной очертания человеческой фигуры и тихо свистнул в ответ. Тот час же в ночной тишине послышался еще один свистящий звук, издаваемый, на сей раз не человеческими устами. Узник едва успел увернуться от влетевшего в бойницу железного крюка, привязанного к тонкой бечевке.

Это друг Филя не оставлял заботами своего старинного приятеля. Остальное было, как говорится, делом техники. Вскоре узник принял корзинку, содержащую питейные и съестные припасы, а также письмо. Отправив корзинку обратно, узник после некоторых колебаний принялся первым делом за письмо.

«Здорово, урод! Обо что ты на сей раз башкой трахнулся? Ты чего это надумал, будто это я морочу мальчонке голову непотребными речами? Как не стыдно тебе, уроду, про своего старого товарища такое мыслить. Ты лучше поинтересовался бы, каким наукам учат мальчонку в заведении учебном. А то насмотрелся я на руднике на этих господ ученых, за длинный язык в Сибирь сосланных. Голоса у них сладкие, да только толку от них на руднике маловато было. Потому, как за всю свою предыдущую жизнь, они руками своими ничего тяжелее пивной кружки не поднимали.

Другой раз приду на третий день. Раньше не смогу, у меня и другие дела есть, кроме как о тебе, уроде, заботиться. Так что обращайся с питьем и пищей бережно, а не по своей свинской привычке за раз все вылакать и все слопать. А, впрочем, как знаешь, дело твое».

Прочитав письмо до конца, узник отложил его в сторону, прикрыл глаза, скрестил на груди руки и долгое время сидел, пребывая в глубокой задумчивости.

Покаяние. Фрагмент 9

Пора дать некоторые пояснения.

Заточая кающегося грешника в сторожевую башню, отец-Настоятель и сам на себя наложил строгое покаяние за своё, мягко говоря, не вполне достойное поведение во время своего последнего общения с грешником.

Соблюдая строгий пост, питаясь исключительно водой и хлебом, проводя время в покаянных молитвах и трудах наравне с простыми иноками, отец-Настоятель начал весьма быстро избавляться от избыточного веса, и телесное его здоровье, последнее время оставлявшее желать много лучшего, столь же быстро приходило в норму.

Давно уже отец-Настоятель не чувствовал себя также бодро, как во времена далёкой молодости. Душевное его здоровье тоже постепенно приходило в норму, ибо урон монастырскому хозяйству, нанесённый проделками пакостника, оказался не так велик, как представлялось поначалу.

Большинство обитателей монастырского пруда благополучно ожили после причинённого им беспокойства. Монастырские огороды, пострадавшие во время крестного забега, постепенно оправлялись от полученных повреждений. Поднялась картофельная ботва. Капуста, морковь и прочие овощи мало-помалу залечивали раны. А главное то, что из бочки с драгоценным монастырским вином, настоянным на сорока восьми травах, утерянным безвозвратно оказалась лишь некоторая его часть.

Просто в суматохе не сразу было замечено, что Скованный Прометей, перед тем как безжизненно повиснуть на цепях, сумел вернуть пробковый кран в исходное положение с помощью того же шнурка и нательного креста, нанося крестом удары по рукояти. Задача такая не из простых, но для того, кто виртуозно владеет кистенём, вполне решаемая.

Что касается самого узника башни, то его душевный настрой оставался примерно таким, каким был в течение всей его долгой жизни, совершенно не завися при этом ни от каких превратностей судьбы. А о телесном здоровье узника заботился верный друг Филя, проявляя при этом даже несколько излишнее усердие.

Формально кормление узника осуществлялось через нижний люк, который отец-Настоятель распорядился заделать так, чтобы напрочь исключить попытку побега, оставив возможность подавать наверх хлеб и воду, и, соответственно, принимать отходы питания.

Осуществлявшие эту операцию иноки удивлялись: как это отходы могут количественно превосходить доходы?.. Но, будучи людьми религиозными, приписывали это воле Божьей, способной и не такие чудеса творить. Ведь оживил же Господь умершего грешника?

Увы, грешник вовсе не собирался умирать. Просто при попытке определить зеркалом наличие или отсутствие дыхания нельзя забывать простую вещь: прямые солнечные лучи не должны попадать на стекло.

Поскольку теперь у узника башни было довольно свободного времени для занятий сочинительством не только ночью, но и днём, именно этим он и решил заняться в полуденный час.

«…Матушка Благодетельница! Признаться честно, я что-то плоховато помню, на чём завершил в прошлый раз. Кажется, речь шла о том, как я сидел на верхушке пальмы и собирался обменяться приветствием с капитаном люгера морским флажным семафором. Но делать этого не стал. Мне же предстояло подавать сигналы нашим войскам. Поэтому нельзя было преждевременно размахивать пальмовыми листьями.

Между тем люгер вдруг круто повернул и взял курс в открытое море. Я удивился, как ходко он идет даже при таком столь неблагоприятном для себя ветре, и снова задумался о том, что представляет собой его команда.

Вообще люгер – отличное судёнышко, но сложное в управлении. Поэтому пользуются им в основном англичане, да и то, как правило, контрабандисты. Между тем капитан продолжал смотреть на меня в подзорную трубу. Я бы тоже понаблюдал за ним, но у меня были другие заботы.

Прежде всего, я беспокоился за Их Сиятельство, ибо Они предпочли вооружиться абордажной шпагой. А это совсем не то оружие, которым благородные господа делают друг другу маленькие дырочки во время благородных дуэлей. Абордажную шпагу придумали моряки, чтобы во время абордажной свалки пробивать друг у друга доспехи, поэтому клинок у неё очень толстый и весит не мало. Но абордажный бой столь же жесток, сколь и быстротечен – или удаётся очистить корабль противника от противника, или получается наоборот. Рука просто не успеет устать. Другое дело бой на суше, он может затянуться надолго.

Другая моя забота – Модестович, который всё ещё продолжал ругаться с осликом. Мне надоело слушать их взаимные оскорбления, и я крикнул им:

 - Карл Модестович, не кажется ли Вам, что ослик кое в чём прав?

Модестович удивлённо уставился на меня, и я пояснил свою мысль:

 -  Вы собираетесь верхом на ослике присоединиться к кавалерии дона Августо? Но разве ослик сможет догнать андалузских скакунов?

Модестович вынужден был согласиться, но заявил, что у него есть возможность присоединиться к мушкетёрам. Тут мне пришлось высказаться напрямую:

- Вспомните палубу «Блэк Спирите», где морпехи не смогли правильно целиться в Вас, потому что их разбирал смех. Боюсь, что, если Вы верхом на ослике появитесь в рядах благородных мушкетёров, они, глядя на Вас, не смогут сделать прицельный залп по врагу по той же самой причине.

Модестович задумался и вынужден был признать мою правоту. После этого он разговаривал с осликом вполне вежливо, и столь же вежливо звучали ответные «и-а» ослика.

Думается мне, именно тогда они нашли общий язык и стали отлично понимать друг друга, что имело немаловажное значение в некоторых наших дальнейших приключениях.

Мне, к сожалению, некогда было прислушиваться к их мирной беседе.

Бригантины втянулись в бухту и лихо причалили к набережной. Толпа негодяев хлынула на берег, громя всё на своём пути. Но кавалерия, мушкетёры и алебардщики успели занять свои позиции, а канониры городской цитадели тихо сидели за своими стенами, распределяя между собой будущие цели. Конная полевая артиллерия тоже заняла свою позицию, попрятав пушки за каменными оградами маяка.

Вот тут-то я и подал сигнал!

А дальше всё пошло так, как предполагали Их Сиятельство с доном Августо.

Кавалерия первой ударила по негодяям, большинство которых увлеклись портовыми кабаками и магазинами, которые были на набережной.

Конечно же, они не выдержали столь стремительного и внезапного удара. Негодяи обратились в позорное бегство. Одни из них нарвались на мушкетёров, устроивших засаду в садах на восточной окраине города. Несколько прицельных залпов уложили их всех на месте.

Но большая часть негодяев искала спасение в южной части города, где и столкнулась нос к носу с алебардщиками, смело атаковавшими их, и которые действовали очень умело. У каждого была через плечо перевязь с несколькими пистолетами. Пока одни крушили врага своим страшным оружием, словно шинковали капусту, другие из-за их спин посылали негодяям в упор пистолетные пули. Потом менялись местами.

Местные обыватели тоже не пожелали остаться в стороне. Мужчины, вооружённые чем ни попадя, выскакивали из своих дворов и нападали с тылу. А женщины бросали в негодяев из окон всё, что попадалось под руку, не жалея и цветочные горшки. Как мне показалось, среди этих горшков были не только цветочные, но и имеющие другое предназначение.

Всё это закончилось довольно быстро, когда к алебардщикам присоединились конники и мушкетёры.

Но, к сожалению, нескольким десяткам негодяев удалось удрать обратно в порт, они, конечно, надеялись убраться из города тем же путём, каким сюда пришли. Не тут-то было!

Артиллеристы городской цитадели тем временем подожгли калёными ядрами все бригантины, кроме одной, которую не успели накрыть своими залпами, потому что стрельба калёными ядрами дело хлопотное, требующее осторожности и не допускающее спешки.

На этой единственной уцелевшей бригантине буканеры искали спасения, ничего не зная об артиллеристах конной полевой артиллерии, которые с нетерпением ждали возможности показать своё мастерство.

Чтобы действовать наверняка, они сначала порвали паруса бригантины цепными ядрами, а потом открыли огонь обычными, соревнуясь в меткости стрельбы. К сожалению, лёгкая полевая артиллерия слабовата против бригантины, но у запасливых артиллеристов нашлись и брандкугели. Один из этих воистину адских снарядов, шлёпнувшись на палубу, скатился в открытый люк, откуда сразу же повалил дым.

Негодяи кинулись спускать на воду шлюпки, но они тут же были разбиты предусмотрительными артиллеристами. Впрочем, времени для спасения у негодяев   всё равно не было.

Прогремел взрыв, и всю бухту заволокло густым чёрным дымом. После чего мне даже с такого расстояния было слышно, как люди на набережной радостно кричали, торжествуя победу.

Но моя радость не была полной. Всё это время я тревожился за Их Сиятельство, пребывая в неведении о том, как обстоят дела у Них лично, ибо опознать человека с такого расстояния, да в гуще дерущихся не так-то просто.

Матушка Благодетельница! Вы прекрасно знаете сами, что Их Сиятельство, при всём изяществе телосложения, сильны как медведь, ловки и проворны как рысь и выносливы, как крестьянская пахотная лошадь. Но вместе с тем, в рукопашной схватке Их Сиятельство бывают свирепы до безрассудства, как старый матёрый волк, вконец ошалевший от голода в лютые крещенские морозы.

Я уже собирался спускаться с пальмы и напоследок окинул бухту взглядом. Вот тут-то сердечко моё ёкнуло. Меж клубов дыма я заметил маленький ялик с одним единственным гребцом. Он отчаянно работал вёслами, явно намереваясь скрыться за западным мысом. Значит один из негодяев всё-таки сумел спастись?

Мне стало любопытно, кто бы это мог быть? Не дай-то Бог, если это никто иной, как сам Голубая Борода. Но сделать уже ничего было нельзя. Ни артиллеристы, ни люди на набережной не могли видеть за дымовой завесой то, что со своего места сверху видел я.

Мои опасения усилились, когда, добравшись до города, я первым делом спросил у первого встречного, как называется бригантина, которую не сожгли у набережной, и получил ответ: - «Блу диволс!».

Тут, Матушка Благодетельница, я должен кое-что пояснить. Когда я в своё время поинтересовался, как Голубая Борода получил такое звучное прозвище, мне сказали: - «Этот кровавый негодяй именно эти слова произносит чаще других: - «У меня голубые черти». А потом он даже свою бригантину назвал именно так. Ибо в переносном смысле это английское выражение означает «дурное настроение». А иного у него вообще никогда не бывает. Потом он и бороду свою стал красить в голубой цвет.

А вот почему англичанам видятся голубенькие чёртики, а нам зелёненькие? Этого сказать не могу, но от людей бывалых слышал, что их голубенькие чертенята такие же озорники и проказники, как и наши зелёненькие.

Однако я отвлёкся. Когда мы добрались до города и нашли Их Сиятельство в добром здравии и остальную нашу компанию тоже, то своими подозрениями я поделился только с Их Сиятельством, и Они попросили меня никому не рассказывать о виденном. Что я и сделал. Но это после. А по дороге случилось ещё одно приключение.

Мы трое – я, Модестович и ослик спешили поскорее добраться в город. Вот мы уже почти дошли до развилки дороги, как вдруг ослик встал как вкопанный и принялся тревожно прядать ушами.

Я раздосадовался на внезапную задержку, а Модестович слез с ослика и тоже стал прислушиваться. Хотя уши у Модестовича не такие большие, как у ослика, он сразу услышал то, что не сразу расслышал я.

Из-за поворота дороги доносился чей-то топот и неясные крики, похожие на проклятия. Мы переглянулись с Модестовичем, и, не сговариваясь, сиганули в придорожные кусты.

Ослика на сей раз упрашивать не пришлось. Он оказался там даже раньше нас.

И вот мы трое лежали в кустах и тревожно поглядывали на дорогу.

Вскоре из-за поворота показались бегущие люди.

Мы с Модестовичем посовещались, и он решил, что это недобитые разбойники, сумевшие таки спрятаться от мушкетёров в садах на восточной окраине города.

Я был с ним полностью согласен, потому что бегущие действительно были одеты, как моряки, да и кому бы понадобилось убегать из города именно сейчас?

Один из бегущих, как видно более проворный, опережал других шагов на двадцать, а тех, кто бежали за ним, было пятеро.

Тут мне не пришлось ломать голову над тем, как именно следует поступить, потому что Модестович взял командование на себя. Команды его показались мне вполне разумными, и я с удовольствием их выполнил.

Когда негодяи поравнялись с нами, мы дали переднему пробежать мимо, и тут же выскочили на дорогу. У нас с Модестовичем было по паре пистолетов, и четверых противников мы застрелили в упор, прежде чем они смогли сообразить, что происходит. Модестович тут же отбросил разряженные пистолеты, выхватил свой немецкий спадон и проткнул им пятого негодяя, который так и не успел схватиться за своё оружие. А мне следовало позаботиться о том, кто оказался уже довольно далеко впереди и продолжал убегать, даже не оглядываясь на то, что происходит сзади. Поленившись бежать за ним вдогонку, я схватил лежащий на обочине камень и изо всех сил запустил им в беглеца.

Матушка Благодетельница! Когда-то в нашей деревеньке у мальчишек была такая игра – метание камней в цель. Теперь навыки этой детской забавы очень даже пригодились. Камень попал прямо в шею убегающего. Он упал, трахнувшись лицом о дорогу, и остался лежать неподвижно.

Тут я, как мог, выразил Карлу Модестовичу восхищение его героическим поведением, на что он скромно ответил, что чувствует сейчас, как в нём проснулся древний дух его великого предка.

Вы, Матушка Благодетельница, сами знаете, что Карл Модестович считает своим предком одного славного воина со странным для нашего слуха именем Зигфрид. Скорее всего, так оно и есть. Потому что, хотя Модестович ведёт себя иной раз странно, но, когда в нём просыпается этот самый дух, лучше не вставать у него на пути и не попадаться под горячую руку.

Заботясь о том, что нам надо как можно скорее добраться до города, я предложил Модестовичу самому обыскать этих негодяев и изъять у них всё ценное. А тем, кто убежал вперёд, займусь я.

Модестович начал возражать, что это не благородно, и вообще не в его привычках грабить награбленное. Я пояснил. Всё ценное, что мы найдём у убитых нами негодяев, мы сдадим в городскую казну на помощь тем, кто пострадал от нападения негодяев.

Модестович успокоился, а я рысцой побежал к тому, кто лежал в отдалении на дороге. Посмотрев на него вблизи, я нашел его вид несколько странным. Одежда выглядела такой, в какую обычно одеваются моряки, но уж больно чистой и опрятной. Перевернув его на спину, я заметил, что на лбу у него красовалась здоровенная шишка, полученная при падении, а лицо заливала кровь из разбитого носа, но бородка и усики были аккуратно подстрижены, а щёки гладко выбриты. Какой же моряк будет бриться перед боем, тем более буканер?

Но я, к сожалению, не обратил тогда на это должного внимания, потому что внимание отвлеклось на другое. На перевязи через плечо у него красовался необычный меч. Выхватив его из ножен, я так и ахнул. Меч был не очень большой, но это был воловий язык, то есть очень широкий у рукояти и с тонким остриём, да к тому же ещё и с волнистым лезвием. Оружие страшненькое. Но даже не это было главное. Лезвие меча отливало странным зелёным цветом. Такого я никогда раньше не видел. И тут я снова вспомнил об Их Сиятельстве.

Дело в том, что Их Сиятельство обоеруки. То есть хорошо владеют любым оружием с обеих рук. Я ничуть не сомневался, что в только что закончившемся бою Их Сиятельство сражались, сжимая в одной руке абордажную шпагу, а в другой руке огромный кинжал с очень красивым вправленным в рукоятку камушком. Кинжал этот Их Сиятельство приглядели себе в трюме «Блэк Спирите».

Мне подумалось, что меч этот пригодится Их Сиятельству лучше кинжала, и, как выяснилось впоследствии, я не ошибся. Короче говоря, не найдя ничего другого примечательного, я уже собрался бежать обратно к Модестовичу, но тут вдруг что-то невдалеке от безжизненного тела блеснуло на солнышке, и я увидел золотое колечко, сквозь которое была продёрнута разорванная цепочка. Очевидно, она висела на шее, но после попадания камня порвалась. Это была ещё одна странность. Но и на это я тогда не обратил должного внимания.

Забрав меч и колечко, которое засунул куда-то в наши вещи и забыл о нём надолго, я вернулся к Модестовичу. Потом мы наконец добрались до города.

В городе царило повальное веселье, которому не мешало даже то, что и некоторые воины дона Августо, и некоторые местные мирные жители геройски погибли в бою с бандитами. Тела их помести в местную церковь и готовили к отпеванию. А презренные тела самих бандитов, никого из которых не стали брать в плен, сволокли на приморскую площадь, где звучали музыка, песни и исполнялись карнавальные танцы.

Увеселения обывателей ничуть не мешали им проявлять свои чувства по отношению к мёртвым врагам. Мужчины плевали на тела убитых негодяев, женщины пинали их ногами, а малые детки весело справляли на них малую нужду.

Матушка Благодетельница! При Вашей утончённой натуре Вам такое обращение с покойниками может показаться излишне жестоким? Да, конечно, с ними поступали не вполне по-христиански. Но городские обыватели прекрасно знали, что было бы, если бы случилось не так, а иначе. Все мужчины, пожелавшие оказать сопротивление, были бы убиты, все женщины, не успевшие убежать, были бы обесчещены, а малые детки остались бы умирать с голоду в городских развалинах.

Матушка Благодетельница! Признать честно, я не очень хорошо помню, как именно происходило торжество в городе по случаю этой славной победы, потом что в городе вино лилось полноводной рекой, в которой впору было утонуть.  Но главное не это.

Когда мы с Модестовичем встретили Их Сиятельство, то с радостью убедились, что Они живы и здоровы, если не считать нескольких пустяковых царапин, какие получили и прочие из нашей компании. Короче говоря, поздней ночью, пока ещё вино не переставало литься рекой, кто-то из местных обывателей пригласил нашу компанию переночевать в его доме, не требуя плату за ночлег. И вот наша компания попивала вино во дворе вполне приличного дома, в беседке, очень уютно увитой виноградными лозами, и прямо с этих лоз срывала спелые виноградные ягоды на закуску.

Я в это время заботился о другой закуске, поджаривая свежую баранину на костре, который развели прямо посреди двора. В этом мне помогали местные женщины, которые прислуживали в этом богатом доме.

Но вот дон Пэдро и сэр Джон вышли из беседки, где было не очень-то светло от пары свечей, стоящих на столе в красивом бронзовом подсвечнике, и приблизились к костру, где от его пламени было светлее.

 Дело в том, что дон Пэдро получил лёгкое ранение в левую руку. Повязка была сделана наспех и держалась не очень хорошо. Сэр Джон взялся её поправить и сделал он это весьма умело. А при этом они вели меж собой тихий разговор. Конечно, подслушивать чужие разговоры не хорошо, но получилось так, что я его услышал.

 - Позвольте быть откровенным, коллега, во всей этой истории мне самым странным кажется то, что эти странные русские даже не скрывают свой интерес к тому самому лицу, которым интересуемся мы с вами.

 - Позвольте, коллега, и мне тоже быть откровенным с вами. Во всей этой истории произошло столько странного, что я перестаю удивляться чему бы то ни было.

 - Что бы то ни было, теперь в нашей компании не хватает только итальянца.

 - Не удивлюсь, если он объявится.

 - Я тоже.

Матушка Благодетельница! Подслушивать чужие разговоры не хорошо, но иногда не бесполезно. К сожалению, я почему-то забыл передать содержание этого разговора Их Сиятельству.

Но вот после очень хорошо проведённой ночи настало утро. Мы с очень большим трудом расстались с гостеприимными горожанами, которые никак не хотели нас отпускать. А на дорожку они нам дали столько припасов, что мне уже не по силам было поднять баул с нашими пожитками.

Поскольку ослик тоже отказался нести этот дополнительный груз, нам совершенно бескорыстно предоставили вьючного мула, на которого и нагрузили припасы, подаренные гостеприимными горожанами. И вот мы отправились в путь навстречу дальнейшим приключениям.

Компания наша после бессонной ночи стала понемногу придрёмывать, раскачиваясь в сёдлах, и получилось так, что мы с мулом, неся наши пожитки, оказались впереди лошадей. И вот, когда мы достигли поворота на Лас- Вегас, я первым увидел какое-то странное тёмное пятно на обочине дороги.

После того, как мы с мулом замедлили шаги, а потом и остановились, наша компания тоже встряхнулась от дрёмы. Мы все внимательно смотрели вперёд, и что же мы видели? Пятно это вдруг стало медленно приближаться к нам, становясь похожим на сухонького старикашку с посохом в руках, личность которого показалась мне очень знакомой. И вот тут-то моё сердечко ёкнуло по-настоящему: неужели это тот самый инквизитор, которому я в силу сложившихся обстоятельств дал хорошего пендаля? Встревожился не только я, но и все наши тоже. Да! Это действительно был Инквизитор!»

Дойдя до этого места своих воспоминаний, автор мемуаров испытал сильное душевное волнение, вызванное нахлынувшими чувствами, и отложил перо. Потом, явив ловкость, какую трудно было бы ожидать от человека его возраста, выбрался, не смотря на отсутствие лестницы, через верхний люк на смотровую площадку башни. С удовольствием вдохнув свежий воздух, принялся обозревать окрестности, вид которых с высоты в погожий солнечный день был весьма живописен. Обходя окружность башни посолонь, он с умилением осматривал родные места, знакомые ему с далёкого теперь детства. Луга, пашни, перелески, леса, ручьи и речки, озёра, всё то, с чем связаны были далёкие теперь воспоминания, от которых человеку, среди всего этого родившемуся и выросшему, не избавиться во всю свою жизнь.

Вот оно сельцо Синюхино, с которым ох как много воспоминаний связано… А вот другое село, по названию Волковое. Обитало в нём с древних времён племя славянское, вполне мирное и звалось когда-то поселение это «Воловое». Но за пристрастие к весьма специфическим молодецким потехам, какие там устраивались в положенные праздничные дни, а также за голосистость его жителей, село это прозвано было Волковойня. Но на правильных географических картах это название, разумеется, не закрепилось; получилось нечто среднее. А вот большое богатое село Шопша. Обитали там представители древнего финно-угорского племени, и хотя вроде бы само название так и напрашивалось на переименование, но название села сохраняло свою неизменность на протяжении всей своей продолжительной истории. А вон где-то там затерялось деревенька Игрецы, хоронящаяся на озёрном берегу в окружении дремучих лесов и с обывателями странными, отличными от населения всей остальной округи. Впрочем, общения с соседями они не чурались, но в свою, скрытую от постороннего глаза жизнь, никого не допускали.

Обозревая окрестности и вспоминая былое, узник башни не мог предполагать, что именно сейчас в его сторону тоже направлен чей-то задумчивый взгляд.

Село Волковое делилось на две примерно равные части ручьём, причудливо петлявшим меж невысокими пригорками, на которых, как бы отдельными кварталами, располагались дома местных жителей, не образуя при этом правильных улиц. Во дворе одного из таких домов, отличных от других несколько большими размерами и стоящим ближе других к берегу ручья, расположились двое мужчин. Они только что отобедали и теперь, как и полагается после принятия пищи, пили чай из самовара. То были местные представители власти: становой пристав Хряпов и единственный его подчинённый урядник Борзятников.

 В те времена несколько сельских поселений, расположенных вблизи друг друга, объединялись в административно-территориальную единицу – стан. Малочисленность местных полицейских сил объяснялась просто: сам образ жизни крестьянской общины очень хорошо способствовал соблюдению правила – всё тайное да станет явным. Преступности в нашем современном понимании практически не было.

Становой пристав Хряпов был средних лет, светловолосый, голубоглазый. Роста чуть выше среднего, но могучего телосложения. Особо внушительно смотрелись его руки. Необычайно толстые предплечья оканчивались кулаками такого размера, что современные перчатки, будучи на них надеты, могли бы лопнуть.

Урядник Борзятников был молодым красивым тёмным шатеном, весьма высокого роста, широким в плечах, тонким в талии. Цвет глаз, взгляд которых всегда оставался спокоен и чуть насмешлив, был чисто серый, какой бывает у очень метких стрелков. Длинные стройные ноги с очень хорошо развитыми икрами выдавали способность к очень быстрому бегу.

Поскольку блюстителям порядка работы по их основной профессии практически не было, занимались они в основном тем же, чем и те, чей мир и покой они призваны охранять. То есть обычным крестьянским трудом. Да ещё страстно увлекались охотой и рыбной ловлей, в чём достигли совершенства и пользовались за это заслуженным уважением во всей округе.

Дом, во дворе которого они чаёвничали, являлся собственностью станового пристава, но в то же время служил, как говорили в то время, присутственным местом.

Денёк выдался погожим. Солнышко ласково светило с высоты, а высокие плакучие ивы, произрастающие по берегам ручья, принимая на себя избыточный жар, создавали вполне комфортные условия для послеобеденного отдыха. Тем не менее, настроение у блюстителей порядка было не самым лучшим. На это имелись свои причины. Что, впрочем, никак не сказывалось на их привычках и поведении.

Вот и сейчас становой пристав Хряпов, придав взгляду нарочитую суровость, обратился к своему подчинённому со словами, какие произносил уже не раз: «Вот узнаю, что ты снова к моей Настёне клинья подбиваешь, уши оборву!». Урядник Борзятников, ухмыльнувшись в меру нагловато, отвечал: «А вот не оборвёте!». Становой пристав Хряпов притворно удивлялся: «Это почему же?» - «А не узнаете!» - «А вот узнаю!» - «А узнаете, так не поймаете!».

Оба при этом прекрасно знали, что по осени, по завершению полевых работ, в положенное для таких дел время, зашлёт подчинённый сватов к своему начальнику, дабы благословил законный брак любимой доченьки с будущим своим зятем. А далее всё пойдёт согласно обычаям, которые далёкие предки потомкам своим соблюдать завещали.

На этом их привычная беседа прервалась надолго. Становой пристав обратил взгляд на лежавшую на столе казённую бумагу, а потом на видневшиеся вдалеке монастырские строения. Бумага, присланная аж из самой губернии и с которой ознакомлено было и уездное, и волостное начальство, предписывала установить негласное наблюдение за неким профессором Превознесенским, недавно прибывшим и, кроме всего прочего, проявлявшем подозрительный интерес к местной святой обители, на что особо указывалось в бумаге.

Становой пристав, будучи человеком простым, никак не мог понять, что может быть подозрительным в таком интересе человека городского, учёного? А главное – как устанавливается негласное наблюдение там, где все всегда друг у друга на виду, и все про всех всё знают? Да вон он профессор – в доме по соседству на той стороне ручья остановился для проживания и сейчас так же чаёвничает с хозяином, и даже голоса их слышно. Ну, как же тут будешь негласно наблюдать?!

Хозяин этот, между прочим, тоже человек не простой, не местный, пришлый, хотя и проживает здесь долго, пообвыкся. Интересы у него тоже странные, а сам себя называет он краеведом. Местные жители, из уважения к почтенному возрасту пришельца, прозвали его Дед-краевед. Но становой пристав сам для себя величал соседа не иначе как Дед- зловред. Были у него для этого свои основания. Поскольку Дед-зловред по причине почтенного возраста был туговат на ухо, то сам он разговаривал громко, да и к тому же имел привычку в разговоре проявлять горячность. Становой пристав невольно прислушался к чужому разговору, хотя делать этого не любил. Ну вот! Опять Дед-зловред о некоем кургане, почитаемом могилой Синеуса, разглагольствует. Дался ему этот курган, который даже в другом уезде находится!

В этом месте придётся сделать небольшое отступление и привести необходимое пояснение. Для этого проще будет обратиться к рассказу профессора Московского университета господина Шевырёва Степана Петровича о его поездке в Кирилло-Белозерский монастырь в 1847 году. Итак, цитата.

«От дороги поворотили мы влево к городу. Версты за две от него курган, довольно высокий, покрытый елями, и несколько разрытый, останавливает наше внимание… «Что это у вас за курган?» - спросил я у Онисима. «Здесь, сударь, говорят, лежит царь Синеус. Многие дворяне останавливаются тут и прощаются с ним. Как-то возил я польского священника. Он выходил и плакал: это, говорит, здешний наш первый царь Синеус».

 Поведение польского священника тоже нуждается в пояснении. Для этого вспомним хотя бы некоторые фрагменты нашей истории, и увидим такие картины. Во времена первых Рюриковичей западная граница их государства проходила примерно в ста километрах от того места, где впоследствии была основана столица польского государства. А ко времени «Стояния на Угре» наша западная граница проходила примерно в ста пятидесяти километрах от Москвы, восточнее Вязьмы. Когда господин Шевырёв совершал это своё путешествие, сама Варшава, вместе с лучшей частью территории современной Польши, находилась в пределах Российской Империи. Поэтому в поведении польского священника – священника из Польши - ничего странного нет.

…Узник башни, завершая прогулку, окинул взглядом лесистые холмы, для наблюдения за которыми и была в своё время возведена башня. Холмы эти носили любопытное название – Лисьи холмы. Пространства между отдельными возвышенностями были местами широкими, заболоченными, местами узкими, а иногда являли собой настоящие ущелья с отвесными стенами. Узник уже собирался возвратиться в свою темницу, как вдруг нечто замеченное им в лесной чаще, привлекло его внимание. Он долго стоял, до боли в глазах всматриваясь в простирающийся перед ним простор, гадая – показалось ему это или нет? Но так и не смог сделать определённого вывода.